Рецензия на книгу

• 

  antonrai

  24 октября 2015

  • Ты своей жизнью доволен?
  • Очень, очень доволен. А ты?
  • Нет.
  • Ну и зря. А почему?
  • Я к ней философически отношусь.
  • Ну, если философически, так и я не очень. (из какого-то диалога Платона - «Афоня», кажется).

    За перечтение «Обломова» я взялся с одной целью – убедиться в том, что напрасно Обломова причисляют к «философам», пусть бы и в кавычках. Вроде как «лежит на диване да философствует», пока все другие суетятся. Но то, что Обломов лежит на диване – безусловно верно, а вот чтобы он философствовал – нет, ничего такого нет. Впрочем, в одном отношении он действительно философствует, и как раз в отношении суеты – в памятном разговоре со Штольцом. Штольц таскает его по всяким светским вечерам, а Обломову скучно, и это действительно вполне философская скука, а не просто выражение лени. Он (и вполне здраво) никак не возьмет в толк из чего они все суетятся, но дальше-то он не идет – дальше-то и надо бы начать думать – а с этим у Обломова большие проблемы. Более того, его отношение к мышлению ничуть не менее враждебно отношению к светской суете и вообще «действительной жизни». Да что там – куда враждебнее. Действительная жизнь с грехом пополам оправдывает его существование

  
  Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать — есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне?

  …а вот мышление, стоит только дать ему хоть немного воли, тут же выносит смертный приговор и вопиет о необходимости жить как-то по-другому. Поэтому-то у Обломова нет и мысли о том, чтобы всерьез подумать – слишком это страшно (думать и вообще-то много страшнее, чем жить - живешь себе и живешь, а вот как подумаешь…). Всякий раз, когда Обломов начинает думать, все заканчивается осознанием полного его жизненного облома:

  
  В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, что многие стороны его натуры не пробуждались совсем, другие были чуть-чуть тронуты, и ни одна не разработана до конца.

  Какая уж тут философия – прочь, прочь мышление! Мышление – это пробуждение, а Обломову тяжелее всего именно - проснуться. При его образе жизни хоть бы гедонистом ему что ли стать, так все равно - и тут надо думать о принципах, руководящих жизнью - а зачем? Лучше уж просто сладко есть и пить (впрочем, это действительно лучше – мне всегда было немного жаль гедонистов – представьте себе, что всякий невкусный кусок не просто вызывает неприятные ощущения, но бьет по основам мировоззрения!). Можно бы вывести склонность Обломова к состоянию блаженного покоя, но опять-таки - как далеко его реальное состояние вечного лежания с неизменно тяжелым желудком от просветленного созерцания бытия! Когда Гончаров пишет, что

  
  Сам Обломов был полным и естественным отражением и выражением того покоя, довольства и безмятежной тишины.

  то это, конечно, полная ерунда. Какая уж там безмятежность… Он чисто невротически заедает бессмысленность своего существования и побыстрее проваливается в сон – только бы не жить и, уж тем более – не думать о жизни. Отупляющая апатия – это не просветленное спокойствие. Нет, ничего-то из Обломова не вывести – ни стремления к удовольствиям, ни стремления к высокому покою, ни, тем более – к философствованию. В этом смысле весьма характерен его идеал, который он таки сформулировал, и который Штольц так метко и прибил словом «обломовщина».

  
  — Погода прекрасная, небо синее-пресинее, ни одного облачка, — говорил он, — одна сторона дома в плане обращена у меня балконом на восток, к саду, к полям, другая — к деревне. В ожидании, пока проснется жена, я надел бы шлафрок и походил по саду подышать утренними испарениями; там уж нашел бы я садовника, поливали бы вместе цветы, подстригали кусты, деревья. Я составляю букет для жены. Потом иду в ванну или в реку купаться, возвращаюсь — балкон уже отворен; жена в блузе, в легком чепчике, который чуть-чуть держится, того и гляди, слетит с головы… Она ждет меня. «Чай готов», — говорит она. Какой поцелуй! Какой чай! Какое покойное кресло! Сажусь около стола; на нем сухари, сливки, свежее масло…

  Но философ выходит в сад, чтобы философствовать, а не для того чтобы «подышать утренними испарениями», хотя это и не возбраняется. Обломовский же идеальный сад – это трясина, и мышление вязнет в этой бытовой трясине столь же стремительно, как и всякая другая предполагаемая деятельность. Думать – а зачем? Из чего мне? Этот его идеальный покой с ванной, чаем, сливками и женой (жена в его представлении котируется где-то на уровне свежего масла, надо полагать) всегда будет оборачиваться практической апатией. Поэтому, кстати, и бессмысленно классическое сравнение Обломова и Штольца. В этом сравнении был бы смысл, если бы человека созерцательного склада ума мы бы сравнивали с человеком практически-деятельным. Но на практике мы вынуждены сравнивать человека живущего с мертвецом – а что тут сравнивать? Лучше мыслить, чем суетиться, но лучше уж суетиться, чем лежать.

  P.S. В связи с идеалом Обломова я вдруг вспомнил идеал покоя, который был обрисован Маргаритой для Мастера:

  
  Мастер шел со своею подругой в блеске первых утренних лучей через каменистый мшистый мостик. Он пересек его. Ручей остался позади верных любовников, и они шли по песчаной дороге.
  – Слушай беззвучие, – говорила Маргарита мастеру, и песок шуршал под ее босыми ногами, – слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной. Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом. Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать, надевши свой засаленный и вечный колпак, ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

  Черт, а похоже ведь. Очень даже похоже. При этом, данный отрывок всегда был одним из моих любимых, а на Обломовский идеал я при этом разве что не накинулся… Но все-таки есть разница. Все-таки Мастер «станет рассуждать», все-таки на первом месте здесь не сотрапезники, а собеседники. И потом не забудем – ведь Мастер действительно заслужил покой, - он его выстрадал (он написал книгу, а Обломов не может даже книги и дочитать). Тому, кого измочалила жизнь, не грех помечтать и о покое. Ну и самое главное – ведь Мастер-то уже умер. Давайте все-таки уж умрем, а потом и отдохнем, а сначала – ну хотя бы попытаемся – пожить. И – подумать:)

  38 понравилось

  323