Рецензия на книгу

• 

  yu_lika

  5 ноября 2025

  Отличная книга! Для начала хочется отметить язык: точный, лаконичный, чистый, живой. Не зря Вигдорова дружила с Норой Галь.

  Книгу хочется цитировать большими кусками, моя рецензия больше чем наполовину состоит из цитат, поэтому большие куски цитат я уберу под спойлеры, чтобы не увеличивать рецензию до гиганстких масштабов.

  Также в моем издании книги есть две статьи других авторов: вступительная и заключительная. Вступительная статья Надежды Шапиро предупреждает некоторую критику и подготавливает, к примеру, к некоторой нереалистичной «хорошести» всех персонажей, советским реалиям или не вполне удачному объяснению учительницей этимологии на уроке.

  Книга охватывает около 2 лет из жизни одного чисто мальчишеского класса начальной школы и выглядит как дневник учительницы, о чем рассказчица и сообщает в конце («вот я и дошла до сегодняшнего дня»), страница за страницей показывает портреты учеников, где-то записи подробно задерживаются на конкретном эпизоде или целом дне, описывают и погоду, и окружающую местность, где-то пропускают довольно большие временные куски.

  Мне очень понравилось, как живо и точно переданы речь детей и их характеры. Кто-то просто пересказывает учебник, кто-то увлеченно добавляет к рассказу свой личный опыт, кто-то воспринимает арифметику, как чудо.. Учительница с каждым днем становится внимательнее к деталям:

  "Что может быть проще устного счёта? Всего то десять минут в начале урока арифметики. Но стоит в эти десять минут присмотреться к ребятам. Рябинин считает спокойно, глядя на доску, чуть шевеля губами. Он поднимает руку одним из последних, но я не помню, чтобы он хоть раз ошибся. Лабутин же тянет руку, едва я успеваю договорить. И ошибается в трёх случаях из пяти. Трофимов незаметно старается решить письменно. Раз я подошла и молча положила свою руку на его плечо — он покраснел и быстро спрятал бумагу. Кира Глазков и тут верен себе: когда весь класс делит, он умножает; когда все складывают, он вычитает. Поэтому я смотрю на него особенно пристально и внушительно повторяю: «54 умножить на 15. Слышишь, Кира? Умножить!» И он улыбается и кивает в ответ.
  Киру Глазкова я на первых порах запомнила по нелепым ошибкам в тетрадке: при виде его я сразу вспоминала «курзинку» или что-нибудь в этом роде. Рассеян он был необыкновенно. Однажды, когда он решал задачу у доски, у него получилось, что в классе было 40½ учеников. Он так и написал: «Ответ — 40½ человек». И только громкий хохот всего класса заставил его посмотреть на доску внимательней.
  — О чём ты размышляешь всё время? — спросила я, с трудом удерживая улыбку при виде его озадаченной физиономии.
  — Он марки собирает! — ответил за Киру Саша Гай.»
  

  И еще:

  «Боря от приёмов устного счёта приходит в неподдельный восторг, как будто я учу его творить настоящие чудеса. Например, я объясняю, что для умножения двузначного числа на сто один надо мысленно написать множимое дважды (скажем, 44 × 101 = 4444). И вот Боря на всех переменах множит двузначные на сто один. Иногда он проверяет результат на бумаге и всякий раз в новом приливе восторга кричит: «Получилось! Верно!»
  Или придумывают ребята предложения на какое-нибудь грамматическое правило. У Чеснокова почти всегда те же предложения, какие приводила в пример я. А у Саши Гая всегда что-нибудь своё, и если надо придумать несколько предложений, они обычно связаны между собою, так что получается как бы маленький рассказ. Вот как он, например, просклонял слово «медведь»: «Захотелось медведю (дательный) отведать мёду. Нашёл медведь (именительный) ульи и уже хотел полакомиться. Увидали пчёлы медведя (винительный), налетели на него и стали жалить. Не хватило у медведя (родительный) терпения, и бросился он наутёк. Так расправились пчёлы с медведем (творительный). Вот и весь рассказ о медведе (предложный)".
  «Володю Румянцева я первое время мысленно называла «Мы с Андрюшей». Румяный, круглолицый, с блестящими карими глазами, он сидел на одной парте с худым, бледным молчаливым Андреем Морозовым. Куда бы мы кого ни выбирали, Володя неизменно кричал: «Морозова!» Что бы он ни делал, о чём бы ни рассказывал, он всегда начинал одинаково: «А вот мы с Андрюшей…» А я про Андрюшу могла пока сказать только одно: безукоризненно грамотен, очень аккуратен, отличный ученик.»

  Или вот кусок:

  «По географии мы начали проходить тему «Картины природы и жизни населения СССР». Через десять дней Левин принёс мне тетрадь, в которой описал все зоны, хотя я успела рассказать только о полярной зоне и о тундре. Он прочёл весь учебник, от корки до корки, и не просто переписал приметы каждой зоны, но совершил воображаемое путешествие.
  Каждый новый раздел в тетрадке начинался с того, что Боря пересаживался на какой-нибудь новый вид транспорта. «Я мчусь на оленях, – писал он. – Вокруг, насколько видит глаз, расстилается снежная равнина. Это тундра. Резкий ветер свистит в ушах, не даёт вздохнуть. Но что это? Словно разноцветные прожектора ходят по небу». Далее следовало описание северного сияния, которое, вероятно, очень удивило бы полярников: Боря описывал его совсем как салют на Красной площади.
  «Я пересаживаюсь на самолёт – и вот я в тайге…» читала я. «За плечами у меня охотничье ружьё», говорилось дальше. В следующей главе сообщалось: «Мне уже не нужна тёплая меховая одежда. Я еду на верблюде». Так он побывал в Донбассе и в Заволжье, в Артеке и на Сахалине – я едва успевала следить за пейзажем, за встречами, за описанием климата, растительности, животного мира. И всюду у него оставалась та же горячая, убедительная интонация очевидца.
  – Ты уже проглотил весь учебник, чем же ты будешь заниматься на уроках географии? – спросила я.
  – Мне всё равно интересно, – ответил он, энергично мотнув головой.
  И это была правда. О чём бы я ни рассказывала, Боря всегда находил, что добавить. Обо всём он говорил так, точно видел это своими глазами.
  – Около города Кировска есть опытная сельскохозяйственная станция, так там, в таком холодище, на мёрзлом болоте, выращивают картофель, капусту – и клубнику даже! – объявлял он с воодушевлением. – Вот такие ягоды, – добавлял он несколько менее уверенно, пальцами показывая, каких именно размеров клубнику выращивают на Севере.
  Память у него была цепкая, надёжная. Неожиданно он с увлечением цитировал большие отрывки из каких-то неизвестных мне книг:
  – Двадцать лет назад хибинские края были пустынны – одна тундра, лес и камень. А теперь на этом месте, на берегу синего озера, вырос город Кировск, прямо как в сказке. Тут и телефон есть, и телеграф, заводы, фабрики, рудники, школы, техникумы. А на горе кольцо зелёного камня – апатита. Это из-за него тут всё ожило. Хибины – это мине… (он запинается, но верная память выручает, и он залпом, всё с тем же воодушевлением выпаливает трудное слово) …минералогический рай! Каких там нет камней! Есть красные, называются эвдиалиты – про них есть сказка, что это капли запёкшейся крови. А ещё есть зелёные эгирины, фиолетовые плавиковые шпаты. И ещё сфены – они как золото!
  Правда, о многом рассказывала и я, о многом говорилось в учебнике. Но о «минералогическом рае» ни я, ни учебник не упоминали. Ссылаться на источники Боре и в голову не приходило: всё прочитанное он тотчас усваивал и уже воспринимал как своё.»

  Написано просто, но с такой любовью к ученикам, с внимательностью даже к мелким чертам их характера, так умиротворяет. И невольно задумываешься, какими вырастут все эти мальчики, хочется подсмотреть их взрослую жизнь. Непоседливый Борис, который «слишком легкомыслен, чтобы быть тщеславным», основательный Рябинин, Саша Воробейко, резкий, со всегда смешливыми глазами, но проявляющий внезапно удивительный такт по отношению к одноклассникам, серьезный и вдумчивый Горюнов..
  Есть педагогические находки: к примеру, глава о том, как учительница приучала мальчиков к чтению, заведя специальную тетрадь, куда они выписывали особенно впечатлившие их отрывки. Конечно, не обошлось и без:

  
  А Саша Воробейко, прочитав ненецкую сказку «Кукушка» – о матери, которая обратилась в кукушку и улетела от бессердечных детей, – добросовестно переписал её в тетрадь всю, от первого до последнего слова. Мы с удовольствием прочли эту умную и печальную сказку, но всё-таки растолковали Саше, что так не годится: надо не всё подряд переписывать, а только то место, которое больше всего понравилось.
  – А если мне всё понравилось? – резонно возразил Саша.
  – Так ты, может, и «Детей капитана Гранта» целиком перепишешь? – сказал Горюнов.

  Совет завуча не развлекать детей слишком много, а то привыкнут и будут скучать во время обычной, «черновой» работы, сегодня тоже выглядит вполне актуально.
  Есть, конечно, и вещи, на которые мы сегодня смотрим совершенно по-другому.
  Опытная учительница рассказывает молодой, как правильно общаться с «зазнавшимся» учеником:

  
  Вот он решил задачу раньше всех и победоносно оглядывается. А я ему: «Это хорошо, что ты задачу решил, но поля где? И почему так небрежно написал? Клякса на кляксе. И тетрадка у тебя помятая, неопрятная…» Знаете, с ним, пожалуй, ещё труднее, чем с Витей. Такой неровный и заносчивый характер! И надо выправить во-время, а то ведь все эти колючки и углы отвердеют, оформятся окончательно – вырастет человек плохим товарищем, плохим работником…

  На мой взгляд, такое обращение с ребенком приведет, скорее, к тому, что он озлобится и либо решит, что стараться незачем в принципе, ведь все равно найдут, к чему придраться, либо будет пытаться делать назло, а также будет ревновать к другим детям, которых хвалят.
  Или, в другом отрывке, учительница зачитывает и сравнивает два сочинения о поездке в детский дом при всем классе, назвав, кто их написал. Одно сочинение «хорошее», искреннее, хоть и не очень грамотное, и нравится ей, а второе слишком прилизанное, учительница говорит, что ошибок нет, но работа ей не нравится все равно, так как в ней не чувствуется искренняя любовь к детдомовцам. Но ведь нельзя требовать любви насильно, а мальчик и сам еще ребенок. Если он выполнил все критерии, написал социально одобряемые вещи и не сделал ошибок, что еще можно от него хотеть?

  Многие вещи сегодня сложно себе представить: дети коллективно пристыживают мальчика, любящего пустые и красивые фразы («Искусство украшает жизнь»). Вообще в книге много коллективности. Не поделился шоколадкой – плохой товарищ. Коллективная ответственность: «В тот день, когда кто-то получал двойку, мы не писали на Север», и двоечник искренне огорчался, что подвел класс. Шутки о телячьих нежностях и грудных младенцах, стоит только мальчику проявить слабость..

  Когда читаешь, невольно начинаешь сравнивать с сегодняшними методами воспитания, лучше это или хуже? И почему?
  Вот учительница рассказывает ученику о дружбе:

  
  – У нас хороший, дружный класс, – сказала я. – Поверь, есть много ребят, достойных твоей дружбы. И никогда не надо долго раздумывать о том, кто кому будет ближе. Если любишь человека, веришь ему – значит, он тебе друг. А если он дружит с кем-нибудь ещё, ну, значит, много хороших людей на свете. Разве не так?
  – Так, наверно… Но я хотел бы иметь настоящего, единственного друга и на всю жизнь.

  Так и хочется приложить к себе и задуматься, как сам понимаешь дружбу.

  Некоторые вещи выглядят мило и вызывают улыбку. Например, как же легко было в те «без-интернетные» времена увлечь детей! Появилась возможность переписки с моряком с Севера? Он расскажет о северном сиянии? Настоящий подарок, о котором можно только мечтать. Мальчики готовы на все, лишь бы послушать рассказ. Также они готовы были запоем читать библиотечные книги, тут же кидались подражать тому, что увидели на выставке во Дворце пионеров.. Научиться штопать носки и чинить радиоприемник? Сделать мусорки для первоклассников? Наклеить на картон детские стихи, чтобы порадовать младших детей в начальной школе? Все это мальчики хотят и им нужно. Не представляю, какого сегодняшнего ребенка удалось бы подобным заинтересовать до такой степени.

  Другие вещи вызывают оскомину. Вопросы моряку: «Что самое интересное случилось с вами на войне?» О, Боже..
  На подарок к Восьмому марта учительница реагирует так: «Для меня было бы лучшим подарком, если бы диктант вы написали без ошибок.» Даже книжные идеальные дети выглядят заметно разочарованными.

  Необходимость писать на учеников характеристики, причем не только как об ученике, но и как о человеке, заставила меня задуматься, что бы делала в такой ситуации я.

  Выглядит утопичным то, что все сложные ситуации в итоге разрешаются успешно, как с Савенковым и Воробейко. Даже если ребенок в начале выглядит неуправляемым, безнадежным, даже преступником, учительнице все равно удается подобрать к нему ключик. В заключительной статье Мария Майофис пишет, что в этом отличие педагогики Вигдоровой от педагогики, например, Макаренко, который считал, что неисправимо травмированные дети существуют, и их лучше отделить от остальных. Вигдорова же считает, что всегда рано или поздно возникает ситуация, которая, словно прожектором, высвечивает главное в человеке, позволяет понять его, увидеть хорошее в нем и обратиться к этому хорошему.
  Опытная учительница говорит:

  
  Знаете, вот уже сорок лет я в школе – и не припомню случая, чтобы ничего, совсем ничего нельзя было сделать.

  С одной стороны, не очень хорошо, если специалист, особенно молодой, будет верить в изначально недостижимый идеал. С другой стороны, именно эта гуманистичность и утопичность Вигдоровой позволяет высветить ценность отдельного человека.
  Вот отрывок из письма читателя Вигдоровой: «Принципы, советы, предложения, высказанные Вами, применительны и при обучении и воспитании всех, кого нужно ценить и воспитывать».
  Вот это вот «ценить», а не просто «воспитывать», в «Моем классе» читается буквально в каждом слове. Это тем более удивительно и живительно, что это было нехарактерно для системы в целом.

  Вообще, в книге много смелости. Например, Вигдорова откровенно пишет о детских травмах и о тяжелой жизни, которую детям приходилось вести. Обсуждение таких тем не приветствовалось.
  Мальчик, мама которого дома бывает раз в три дня, сам полностью заботится о младших братьях. (Когда же он успевает делать уроки?) У многих травмированная психика из-за смерти близких..

  Комната была небольшая, очень чистая – самая хозяйственная девочка не прибрала бы лучше. Наверху, на антресолях, помещались кровать-раскладушка и столик с Лёшиными учебниками. «Я там сплю и занимаюсь», пояснил он и, как всегда, толково и не торопясь рассказал мне о своём житье-бытье. Мать – проводник на железной дороге, в семье трое ребят, Лёша – старший. На нём лежит всё хозяйство. Рано утром он отводит малышей в детский сад и идёт в школу. После уроков убирает комнату, готовит обед, приводит братишек домой, кормит, укладывает спать и только после этого садится по-настоящему за уроки. Раз в три дня приезжает мать – стирает, чинит и снова уезжает, оставляя весь дом на Лёшу.

  Также очень смелая мысль о том, что учитель – тоже человек и имеет право на эмоции.

  
  И потом, я учительница, но вместе с тем человек же я! И, как всякий живой человек, имею право на гнев и обиду, могу оскорбиться, возмутиться, возвысить голос. Ведь правда же? Не ради Лукарева только, а ради себя я не могла иначе…

  Очень красивая глава про экзамены. Переживания учительницы за детей, хотя год назад они еще были чужими. Дети, трогательно украсившие комнату сиренью и спрашивающие, правда ли экзамены – это так страшно..

  И на этот раз, как в первый день занятий, я поднялась ни свет ни заря, торопливо оделась, умылась и вышла на улицу.
  Двадцатое мая. Это день моего рождения. Двадцать три года – не так уж мало: вдвое больше, чем почти любому из моих мальчишек, – и первые в моей жизни экзамены.
  Да, именно это и есть мои первые экзамены. Всё, что было прежде – выпускные экзамены в школе, когда я кончала десятый класс, и даже государственные экзамены по окончании института, – всё это сравнить нельзя с тем, что я испытываю сейчас. Именно сегодня я буду держать настоящий экзамен и за все прошлые годы – за школу, за институт…
  Моя улица совсем ещё прохладная, тихая. Справа, из-за решётчатой ограды соседнего двора, протягиваются ветви, густо унизанные яркой, свежей зеленью: ночью шёл дождь, и знакомая старая липа, что-то запоздавшая в этом году, торопилась присоединиться ко всему зелёному, что уже несколько дней наполняло окрестные сады и бульвары.

  Еще одна прекрасная глава о детском доме:

  
  И снова – лес, поле, полутёмный вагончик «кукушки», пересадка в Болшеве… За окном смутно мелькают высокие силуэты сосен, усыпляюще стучат колёса… Ребята притихли.
  Они, как и я, взволнованы. Только что у нас на глазах повернулась человеческая судьба, судьба мальчика Вовы Синицына и незнакомого инженера из города Сталино. Теперь они будут жить вместе.

  Я представила мальчика, едущего позже в том же поезде, смотрящего на те же сосны, и думающего, что готовит ему новая жизнь с отцом, которого он много лет не видел и уже и не помнит..

  И один из моих любимых кусков, как опытная учительница в первый школьный день умело и не прибегая к дисциплинарным мерам создает тишину в первом классе:

  
  Познакомив класс с преподавательницей, я выхожу в коридор. Почти все учителя уже разошлись по классам, пора и мне в пятый «А». Но на секунду я невольно замедляю шаги: из-за закрытой двери доносится голос Натальи Андреевны:
  – А теперь давайте послушаем, как тихо в школе!
  Малыши умолкают, прислушиваются, как к чуду. В школе восемьсот мальчиков, но какая глубокая, какая полная тишина…

  После такого опыта шуметь детям уже и не хочется.

  Закончить хочется прекрасной цитатой:

  
  Каждый человек, точно осколок стекла, отражает своим изломом души какую-нибудь маленькую частицу, не обнимая всего, но в каждом скрыт свой бубенчик, а если встряхнуть человека умело, он отвечает, хотя неуверенно, но приветно.

  Мне кажется, книга и сама так же встряхивает читателя. Читая ее, невозможно не задуматься о своей собственной жизни.

  27 понравилось

  232