Рецензия на книгу

• 

  margoshaproskura

  1 августа 2025 г.

  «РАЗГОВОРЫ С ВООБРАЖАЕМЫМИ ДРУЗЬЯМИ» РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН КОТАРО ИСАКИ «КУЗНЕЧИК» В ПЕРЕВОДЕ АНАИТ ГРИГОРЯН

  Возможно, читать романы «Поезд убийц» и «Кузнечик» следовало в обратном порядке, но так уж получилось, что приквел к «Поезду убийц» в переводе Анаит Григорян вышел на русском после второй части трилогии (кстати, именно переводчица настояла на том, чтобы тоже перевести его, и сейчас заканчивает работу над третьей частью трилогии), поэтому «Кузнечик» был прочитан мною вторым. К моменту его чтения уже оказываешься, так скажем, вооруженной пониманием образного мира и структурирования романов, свойственного Исаке – несколько, казалось бы, не связанных героев, которых в итоге объединяет одна история, как всегда, криминальная. Криминальная, как и в «Поезде убийц», не в прямом смысле – мы подробно не следим за перипетиями убийств как таковых, автору важны не они, а, скорее, мотивации всех героев их совершать, и новое для «Кузнечика» – влияние совершенных убийств или общего чувства вины от несовершенного «правого дела» на героев книги.

  Так же, как и «Поезд убийц», роман построен как повторяющиеся секвенции глав, названных именами героев – здесь главных героев трое (Цикада, Кит и Судзуки), и в английском переводе Сэма Малиссы роман так и называется – «Three Assassins», «Трое убийц». Можно было бы включить сюда и профессионала с кодовым именем «Толкатель», которого они ищут, но так как до самого конца он остается для них загадкой, взгляда на мир его глазами Исака решает избежать, лишь в конце немного приоткрывая его карты. Интересно, что этот загадочный персонаж еще появится в «Поезде убийц» – мельком, почти как Deus ex machina – здесь же он становится тем, кого непременно нужно найти совершенно разным людям, связанным с криминальным миром Токио, и всем – по разным причинам. Кстати, если вспомнить, что «четверка» в японской традиции является практически синонимом слова «смерть», вариант «четверо убийц» приобретает слишком «нарочитое» для японского читателя двойное значение.

  Почему роман назван «Кузнечик»? В тексте Исаки это очень четко, даже излишне открыто прописано. «Весь мир – большое поле, а мы в нем саранча» – так можно переиначить известную шекспировскую фразу применительно к этому тексту. Токио – большой мир, состоящий из машин, транспортных развязок, поездов и суетящихся в нем людей. По мнению Асагао (именно на него падают подозрения, что он и есть Толкатель), их слишком много, и мир совсем не пострадает от того, что их станет меньше. Как у Чехова в «Трех сестрах»: «…одним бароном больше, одним меньше – не все ли равно?». Этот мальтузианский тезис о том, что людей хорошо бы проредить, никак автором не поддерживается, но никак и не отрицается, – и единственным указанием на то, что это ошибочное, опасное мнение, может послужить вводящийся в роман текст Достоевского «Преступление и наказание» – там герой тоже считал, что право убивать сильный человек может взять на себя без лишних сомнений. «Тварь я дрожащая, или право имею?» – таким вопросом герои Исаки, почти все из которых – профессиональные убийцы, казалось бы, не задаются, но отмщение в виде нарушений психики начинает воздаваться им без их в этом участия, когда возможности совладать с опасными мирами собственного воображения заканчиваются.

  Так появляются воображаемые друзья – они есть, что интересно, и параллель не случайна – и у Кита (убийцы, который по заказу доводит людей до самоубийств путем внушения), и у Судзуки, человека, который внедрился в криминальный мир, чтобы отомстить за свою убитую жену. Если в случае Кита говорящие с ним и часто знающие о будущем больше, чем он, – это его жертвы, то Судзуки практически без остановки общается со своей погибшей женой, ни шага не делая без воспоминаний о ее советах и прямого общения с ее призраком, постоянно присутствующим в его памяти. Некая путеводная звезда и помогающий ему друг отчасти есть и у Цикады – молодого паренька-киллера, специализирующегося на убийствах целых семей – но на этот раз это живой человек, всезнающая тетушка Момо из магазина порножурналов, по совместительству хранительница информации в криминальном мире. Но к нему угрызения совести и наказание за совершенные убийства приходят только в конце, перед самой смертью, – так что удивительным образом Исака почти не осуждает его за содеянное. По сути, Цикада – это такая рука судьбы, полуосознающий себя «хлестаков» в этой системе, неуправляемая единица, марионетка, до конца не желающая ею быть, благодаря которой завязываются хитросплетения романа. Нанао станет его усложненным и гораздо более совестливым продолжением в «Поезде убийц», а пока у нас есть лишь «одноклеточный» его вариант.

  А вот психика Судзуки и Кита, приводящих в порядок свои жизни, каждый по-разному, но по сути очень похоже, и их поведение и общение с новыми преградами на своем пути, – объект пристального интереса автора, не слишком сложно закрутившего сюжетные перипетии романа, что дает основания предположить, что создание своей версии «Преступления и наказания», да еще и в дабл-варианте – его основная художественная задача. Сюжет пересказывать нет смысла, но ему, как и обычно у Исаки, свойственны динамичные передвижения людей по Токио, неожиданные смерти и, наоборот, избежание оных, встречи с теми, кто выдает себя не за тех, кем кажется, и даже пунктирное появление важных для «Поезда убийц» героев. Следить за сюжетом, может быть, чуть-чуть менее интересно, чем в «Поезде убийц», потому что у Исаки еще не хватает мастерства усложнить его и завязать в тугую спираль, как он это сделал позже. Но вот моральные сомнения героев и густонаселенные многоперсонажные миры их неуспокоенной совести (а нам ли, читателям русской классики, не знать, что это) – это то, что сильно потрясает в этом романе, выделяет его, делает запоминающимся для русского читателя.

  И если Кит – это Раскольников, который убил, то Судзуки – это Раскольников, который не убивал, но хотел убить. Исака, вслед за Достоевским, показывает нам, что по объему душевных мучений это, по сути, одно и то же – не зря в конце Судзуки так же, как и в свое время Киту, приходится вспомнить всех тех, которых его деятельность (а он в погоне за своей правдой уже совершил много зла) свела с пути истинного и привела к разврату и потере себя. Не зря – и Исака показывает это нам с убежденностью писателя, очень открыто выстраивающего параллели и вводящего повторы, – каждый, определенно каждый человек в этом мире может столкнуться с бездонно ужасными глазами Кита, обнаружив там не зло, а укоры своей собственной совести, чувства вины за сделанное или помысленное зло, причиненное людям.

  И в противоположность этому нейтральному злу, которое является реакцией на наши собственные страхи и сомнения, выступает фигура Асагао. Исака использует очень интересный образ – взгляд Асагао, по мнению Судзуки, был похож на нетающий снег под солнцем – он впитывал в себя тепло, но не таял, а только холодно и безучастно светился в солнечных лучах. Этот персонаж явно тоже встроен в эту систему добра и зла, но не совсем понятно, как именно – он тоже берет на себя наполеоновско-раскольниковское «право имею», но выполняет еще одну функцию, которая обычно принадлежит Богу или судьбе – право отделять «зерна от плевел», хороших людей от плохих. Почему и кто дал ему это право, не понятно, но в романе Асагао становится «частью той силы, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо». Такой эквивалент Воланда, если брать пример из XX века, решающий, кому умереть, а кому дальше «переваривать жизнь», как это делает в конце романа, следуя примеру своей жены, Судзуки - ест много еды в прямом смысле этого слова. Отличная метафора от Исаки в завершение этого текста, и еще один повод переиначить Шекспира: «Жизнь – это шведский стол, а мы в ней – едоки».

  В целом, как и в случае «Поезда убийц», текст «Кузнечика» захватывает и не отпускает. Он легко читается, по нему идешь, как будто ты с писателем на равных, создается ощущение чуть ли не прямого общения писателя с тобой, читателем, а переключение на разные точки зрения и разные истории доставляет большое удовольствие и практически всегда держит внимание на крючке. Простота, понятность и увлекательность языка, как мне кажется, прямая заслуга переводчицы романа Анаит Григорян – которая, конечно же, не повторяет здесь свой собственный авторский синтаксис (а будучи опытным писателем, она хорошо владеет его вариациями), но оставляет на тексте свою невидимую словесную печать, печать внимательного к читателю рассказчика, не усложняющего и не упрощающего авторский текст, а всегда умело балансирующего на тонкой грани, сохраняя и экзотизм материала, и его полную нам доступность и понятность. И делает все для того, чтобы миры писателя (его рощи криптомерий, его транспортные развязки, его шоссе, пути, дома и светофоры), стали бы понятными для нас, одновременно заставляя работать наше воображение в попытке представить их путаные лабиринты. А иначе как еще объяснить тот факт, что я села изучать районы Токио в «Яндекс картах» с полной уверенностью в том, что уже побывала там? Читайте «Кузнечика» – побываете там и вы!

  Автор рецензии: драматург, театровед и переводчик Юлия Савиковская

  5 понравилось

  156