Рецензия на книгу

• 

  Pimonov_

  7 мая 2015

  Одна история из тысяч

  Я немного видел мест, кроме того, в котором провел все двенадцать лет своей жизни. Но почему-то мне кажется, что местность, где находится наш городок — одна из самых красивых во всем Союзе. Здесь очень живописная природа: неторопливо течет прозрачная, будто слеза, речка, к которой склоняют свои ветви плакучие ивы, невысокие холмы сверкают изумрудной травой, березовые рощицы в начале лета полны земляникой, а осенью - красивыми крупными грибами. Не менее красив и сам городок: вдоль всегда чистых, подметенных улиц толпятся аккуратные домики, почти рядом с каждым растут ухоженные фруктовые деревья. Когда наступает какой-нибудь праздник, улицы и дома украшены флагами, лентами и цветами, жители городка ходят на демонстрации и просто гуляют, а праздничными вечерами устраивают шумные веселые застолья, на которые собирается обычно вся улица.

  В нашем городке - прекрасные люди. Русские, украинцы, белорусы, да и представители многих других народов здесь живут все вместе и вместе работают, одной дружной семьей.

  Мой дом стоит в месте, которое называют Еврейская слобода. Здесь живут потомки тех, кто в незапамятные времена пришли сюда откуда-то с запада, да так здесь навсегда и остались. Многие приходят сюда за одеждой и обувью, потому что у нас самые лучшие портные и сапожники. Часто люди обращаются и к врачам слободы — стоматологу и педиатру. Есть у нас и знаменитый на весь городок старенький столяр — дедушка Исаак, который даже простой стул или детскую колыбель может сделать так, будто бы они из барского дома, красиво и с резными завитушками. Иногда по вечерам столяр негромким глубоким голосом поет у себя дома, сидя перед раскрытыми окнами своего небольшого домика с резными ставнями. Тогда многие собираются на улице, чтобы послушать его. После песен слушатели неизменно аплодируют ему, а дедушка Исаак так же неизменно выходит из дома и ворчит на нас, дескать, нечего тут вам всем делать, расходитесь. Но мы все знаем, что ему очень приятно.

  Мой отец - сапожник. Целыми днями он сидит в своей мастерской и чинит обувь или делает новую. Из-под его грубых от работы рук выходят ладные, крепкие сапоги, удобные и долговечные ботинки и легкие, словно перышко, женские туфельки. Все зовут его «дядя Изя», потому что многие знают его с самого детства. Один улыбчивый рабочий с завода рассказывал мне, что в детстве, прибегая в Еврейскую слободу за сладостями, всегда видел моего отца перед его мастерской, неспешно чинящим какой-нибудь очередной ботинок. А, если хорошо попросить, дядя Изя даже мог дать ребятне посмотреть свои причудливые инструменты для сапожного дела.

  Конечно, у такого замечательного отца большая и чудесная семья. Самая старшая и, наверное, самая главная у нас - бабушка Сарра. Она уже очень старенькая и болеет, поэтому почти все время лежит на своей кровати. Бабушка Сарра часто говорит что-то сердитым, ворчливым голосом, но на самом деле она очень добрая и мудрая, всегда может помочь советом, выслушать или просто дать какую-нибудь сладость, которая неизвестно откуда всегда оказывается у нее в запасе для внуков. А внуков у нее много! Самый старший из всех - мой брат, Ефрем, ему скоро уже исполнится двадцать лет. Он работает на заводе и недавно женился на одной красивой русской девушке, Анне. Вторая по старшинству - моя сестра, Рахиль. Ей совсем недавно исполнилось пятнадцать, но она уже сейчас самая красивая девушка во всей Еврейской слободе, а то и во всем нашем городке! Да и руки у нее золотые — мало кто умеет так же красиво вышивать или так вкусно готовить! Летними вечерами возле нашего дома все время прогуливаются парни, стремясь привлечь ее внимание. А она ведет себя скромно и только смеется. Следующий по старшинству среди внуков бабушки Сарры – я. Мне, как я уже говорил, двенадцать, я учусь в школе. После ее окончания я очень хочу пойти учиться в летную школу и стать летчиком, это моя заветная мечта. А самая младшая среди нас — маленькая Лия. Ей пять, но она уже очень смышленая, знает, как пишутся все буквы и уже даже немножко читает. Лия мечтает поскорей пойти в школу и говорит, что будет там учиться лучше всех. А самая чудесная у нас все-таки мама! Она очень красивая, добрая и очень всех нас любит. Целыми днями она что-то делает по дому — готовит, убирает, стирает и штопает, и все это она делает весело с улыбкой, часто что-то тихонько напевая. Она - самая замечательная мама на свете!

  Дальше...

  
  
  
  Когда началась война, мой брат Ефрем одним из первых записался в добровольцы и ушел на фронт. Он старается как можно чаще присылать нам письма, и мы, собираясь вечерами в комнате бабушки Сарры, читаем каждое письмо вслух. Отец говорит, что у нас очень храбрый брат, что нам нужно гордиться им и быть такими же сильными, как и он. После этих писем мама целыми ночами не спит и долго плачет, думая, что мы не слышим... Если бы я был старше, я бы тоже пошел в армию, но мне еще слишком рано, поэтому мы помогаем нашим воинам здесь. Вместе с другими ребятами из школы мы собираем урожай, складываем в ящики и грузим в машины. Даже маленькая Лия помогает. Она рисует картинки с деревьями, домиками и веселыми людьми. Несколько таких рисунков я вложил в посылки на фронт. Лия говорит, что солдаты скучают по дому на войне, поэтому старается рисовать дома очень красиво.

  В один из осенних дней в наш тихий городок вошли немцы. Никто этого не ожидал. Не было никаких предупреждений, не было даже намеков на то, что фронт, недавно располагавшийся за пару сотен километров от нас, так внезапно продвинется. Никто не успел эвакуироваться. На закате в город въезжали грузовики с немцами. Проезжая через Еврейскую слободу, они смеялись и кричали «Юде капут!». Мы всей семьей, кроме бабушки Сарры, стояли возле дома, когда они проезжали мимо. Длинная вереница пыльных грузовиков с солдатами на борту. Лия восторженно смотрела на процессию. Она никогда не видела столько машин сразу. Потом Лия спросила меня, что кричат эти дяди. Я не знал, что ответить... Неожиданно, один из солдат, проезжающих мимо, какой-то долговязый тощий немец, кинул в моего отца огрызком яблока, но промахнулся.

  Первым делом, фашисты окружили нашу слободу. Через это оцепление не мог прорваться никто из местных жителей. Женщины не могли пойти на рынок, детям запретили ходить в школу, за нарушение этих приказов полагался расстрел. Через несколько дней, когда у нас закончилась почти вся еда, мама попробовала выйти в город, но ее не пустили. Она говорила, что у нее дома маленький ребенок, но немцы лишь смеялись. Потом один из солдат подошел и изо всей силы ударил ее прикладом в плечо. Мама упала на землю. «В следующий раз пристрелю», - спокойно сказал ударивший. До конца своей жизни мама не могла взять этой рукой ничего тяжелее стакана воды.

  На следующий день на улицах вывесили очередной приказ немецкого командования. Теперь еврей на улице и даже дома должен носить повязку с нашитой на нее шестиконечной звездой. Я помню, как мрачен был отец, когда говорил нашей маме сшить их. Потом, когда повязки были готовы, отец собрал нас всех вместе и сказал, что мы должны их носить, чтобы не навлечь на себя беду. Мы тут же их надели, хотя нам это совсем не понравилось. Только бабушка Сарра отказалась наотрез. «Я не животное, чтобы быть помеченной!» - сказала она. Но вообще бабушка редко встает с кровати, поэтому отец не стал ее уговаривать. Он надеялся, что фашисты ее вообще не увидят.

  С первыми заморозками в слободе начались погромы. Каждую ночь в некоторые дома на разных концах слободы врывались фрицы под предлогом проверки документов и поиска партизан и лиц, не выполняющих приказ о ношении повязок. На самом деле, они искали ценности. Они избивали жильцов, переворачивали всё вверх дном, вспарывали штыками подушки, ломали мебель. Забирали фашисты в основном деньги, украшения, но не брезговали они и посудой, швейными машинками. Часто во время погромов среди немецкой речи мы слышали и русские голоса. Это были предатели из нашего же городка, которые помогали захватчикам. Они подсказывали им, где живут зажиточные еврейские семьи, где есть чем поживиться. Сами грабежом они также не брезговали. Я бы никогда не поверил, что такие жили среди нас, если бы не увидел их своими глазами.

  В одну из ночей немцы пришли в наш дом. Спрятаться в подвал никто не успел. Несколько человек ворвались и тут же начали крушить все вокруг. Маленькая Лия проснулась и начала плакать. Мама взяла ее на руки и гладила по голове, тихо успокаивая. Мы жили небогато, взять немцам было нечего. Они переломали всю мебель, распотрошили все подушки и матрасы, но так ничего и не нашли. И уже было собрались уходить, когда один из солдат увидел занавеску, скрывающую дверь в комнату бабушки Сарры, и вошел туда. Немец обвел взглядом комнату и остановил взгляд на бабушке. «А ты почему без повязки, старая падаль? Разве ты не знаешь, что все евреи должны их носить?» - сказал он. В комнату вошли еще двое солдат. Наша бабушка прожила длинную, трудную жизнь, поэтому уже ничего на свете не боялась... Она ответила немцу то же самое, что и нашему отцу - что она не животное, чтобы быть помеченной. Бабушка Сарра кричала, чтобы они убирались из комнаты, ругала их и обзывала, а фашисты только смеялись. Потом тот, который вошел в комнату первый, подошел к бабушке и два раза ткнул ее в грудь штыком. Это случилось очень быстро, слишком быстро... Я рванулся к бабушке, но другой фашист поставил мне подножку, и я с размаху упал на землю. Когда я попытался подняться, кто-то из немцев сильно ударил меня ногой в бок, так, что я долго еще не мог встать. Они ушли, а на кровати осталось неподвижное тело бабушки Сарры. Они убили ее...

  Позже мы узнали, что в нашей слободе во время обысков было убито еще несколько человек. В числе прочих убили и столяра, дедушку Исаака. Он угрожал солдатам, что пожалуется их командованию, когда они перевернули вверх дном его дом и мастерскую в поисках ценностей, которых у него никогда не было.

  Следующим утром несколько траурных процессий потянулось к маленькому еврейскому кладбищу на окраине слободы. Вместе со всеми шли и мы, чтобы похоронить бабушку Сарру. Как только начались погребальные церемонии, кладбище оцепили гестаповцы. Мы успели опустить тело бабушки в могилу и немного присыпать его землей, когда немцы стали стрелять. Под выстрелами мы побежали обратно. К счастью, из моей семьи никто не пострадал, но так повезло далеко не всем. Многих ранили, несколько человек было убито. Этим ознаменовалось начало уничтожения всей Еврейской слободы…

  
  Выпал первый снег. Счет убитым евреям перевалил за сотню. В каждом доме, в каждой семье были павшие от рук фашистов. То один, то другой дом становился жертвой поджога, но никто их не тушил. Чаще всего внутри горящего здания оставались его хозяева, запертые снаружи. А чуть поодаль всегда стояли поджигатели этих домов – пьяные немецкие солдаты. Они громко хохотали и стреляли в жильцов, если те пытались выбраться из огня через окна. Позже я узнал, как это началось. Наш раввин пожаловался немецкому офицеру, что в его доме больные внуки и им очень холодно, так как нечем топить. Его дом подожгли первым. Большая дружная семья раввина заживо сгорела вместе с ним.

  В слободе стало невозможно добыть ничего съестного. Если раньше мы еще могли что-то тайком купить у соседей или, чудом прокравшись ночью мимо постовых, в городе, то теперь расстрелом карались любые контакты с евреями, а количество патрулей многократно возросло. Расстреливали и всех, кто выходил из дома после шести часов вечера. Больше всего от голода страдали дети. В давно не топленом доме маленькая Лия быстро простыла, вот уже несколько дней у нее не проходит жар. Все наши одеяла уничтожили еще в ту ночь, когда убили бабушку Сарру, поэтому Лия лежала под грудой каких-то рваных тряпок и все время тихонько плакала. От голода и болезни она не могла уснуть. Из-за болезни Лии мама почти не спала. Она постоянно находилась рядом с младшей дочерью, часто плакала, понимая, что ничем не может помочь. За полтора месяца оккупации мама, казалось, постарела лет на десять.

  В одну из ночей отец ушел, чтобы добыть хоть что-нибудь съестное. О лекарстве для Лии никто даже и мечтать не смел... Отца мы больше никогда не видели. Я стал старшим мужчиной в семье и должен был искать пропитание сам. Иногда мне даже удавалось раздобыть килограмм муки или несколько куриных яиц. Каждый такой поход мог окончиться смертью. Издалека я видел вереницу невысоких виселиц, стоящих вдоль главной улицы нашего городка – так карали за воровство продуктов...

  Одним серым снежным утром слободу наводнили немецкие солдаты. Их офицеры кричали в рупоры, что все евреи должны собрать все ценные вещи и двигаться в сторону окраины. «Там вас ждет горячая пища и грузовики, которые увезут вас на работу в Великую Германию!» - кричали они. На сборы дали час.

  В нашей семье ценных вещей не было. Не осталось почти даже одежды. Лишь немногое увязали в узелок, его взял я. Мама решила нести Лию сама, держа ее одной действующей рукой и лишь немного придерживая больную девочку второй. Мама не дала нести Лию ни мне, ни Рахили. Малышку укутали во все, что только было возможно, под ворохом одежды было невозможно понять, что там находится маленькая девочка.

  Спустя час немцы стали врываться в дома. Всех, кто не мог идти, избивали. Зазвучали выстрелы. Солдаты вытаскивали из домов беззащитных стариков, выгоняли на мороз раздетых детей, штыками сгоняли всех в толпу. Я смотрел вокруг и видел лица знакомых людей. Каждого здесь я знал по имени, о каждом мог что-то сказать. В сторону окраины шло очень много человек. Я видел столько знакомых лиц разом лишь на праздниках.

  Толпа медленно шла. Плакали дети и их матери. Бессильно сжимали кулаки мужчины. Но что они могли сделать, безоружные и голодающие, против откормленных солдат с автоматами? По смерзшейся, занесенной снегом дороге, шатаясь и спотыкаясь, шли старики. Упавших били сапогами и дубинками. Когда люди не могли встать после побоев, фашисты пристреливали их. Так убивают ни на что не годный загнанный скот.

  Среди лиц моих соседей я увидел и несколько незнакомых русских. В толпе была и жена Ефрема, Анна. Я подошел к ней, и она рассказала, что на нее донесли, как на жену еврея. Русские, которые «попали под подозрение в симпатии к евреям», должны были разделить их судьбу, какой бы та ни была. Тех русских, которые пытались открыто помогать евреям или даже защитить их, расстреливали сразу, без суда и следствия...

  Маме было тяжело нести Лию одной рукой. Вторая рука, поврежденная, да и к тому же замерзшая, висела плетью. Но лишь на время мама согласилась отдать Лию старшей сестре. Крошечная, невесомая от болезни девочка уже не плакала, а только дрожала всем телом под ворохом одежды, укрывающей ее.

  Мы выбрались за пределы городка и двигались по направлению к холмам, окружавшим его. Дорога стала еще хуже. Разбитая немецкими грузовиками, она представляла собой настоящую полосу препятствий. На ногах было трудно удержаться даже крепко на них стоящим. Мама протянула к Рахили руку, чтобы забрать Лию, но тут же потеряла равновесие. Она упала прямо на больное плечо. Я спешно поднял маму, пока не подбежали фашисты со своими дубинками, и увидел замерзшие слезы на ее щеках.

  Наконец прозвучала команда «стоять» - это мы подошли к ближайшему к городку невысокому холму. Однако, никаких грузовиков не было видно. Не приехали еще, что ли... Зато видны были лишь широкие и глубокие свежевырытые рвы. Мне вдруг стало понятно, для чего или, вернее, для кого предназначались эти глубокие ямы, но я тут же постарался отогнать эту мысль. Ведь не может быть, чтобы фашисты убили сотни пришедших людей? Сейчас нас покормят, приедут грузовики и всех нас увезут...

  Вещи, которые люди несли в руках, было велено сложить в одну кучу. Я сначала удивился - ведь вещи могут затеряться, перемешаться с чужими. Но вдруг понял, что история про работу в Германии была лишь хитрой уловкой, чтобы люди сами принесли все крохи, которые остались у них от их прежней жизни.

  Пять человек вытащили из толпы и приказали им раздеться. Несчастные переглядывались между собой, словно спрашивая, правильно ли они поняли этот приказ. Голых, стыдливо прикрывающихся руками людей погнали к краю ямы. Отстраненным взглядом, будто со стороны, я смотрел на то, что было дальше...

  Люди подошли ко рву. Напротив них стояли пятеро фашистов с автоматами. Один миг и прозвучали первые выстрелы. Первые пять тел упали в яму. Тут же к ее краю подогнали еще пятерых, вытащенных из толпы и уже даже раздетых. Немецкий конвейер убийства заработал.

  Первые выстрелы встретили молчанием. Когда стало понятно, что сегодня смерть ждет всех, кто пришел сюда, страшный многоголосый вой поднялся над толпой. Некоторые мужчины бросились на фашистов, но те были готовы к такому. Каждый, кто ринулся на немцев, был застрелен. Их тела тут же оттащили и бросили в ров... Многие падали в него еще живыми, лишь ранеными. Когда утихал очередной залп, я отчетливо слышал стоны не убитых людей оттуда. Но на одного полагалась лишь одна пуля.

  Сколько времени нужно, чтобы расстрелять несколько сотен обессиленных людей? Оказалось, что не так уж много. Вот в ров упала полным составом семья, жившая в доме напротив нас. Вот мой школьный учитель математики со своей женой, дочерью и престарелыми родителями погиб под пулями. А вот пришла очередь моей семьи и Анны, которая стояла вместе с нами.

  Процедура очень простая. Мы подошли к уже выросшей куче вещей и начали раздеваться. Раздеть надо было и Лию. На нас смотрели сразу несколько солдат. Они стояли со скучающими взглядами и потирали замерзшие руки. Только один из них кричал «Быстрее! Быстрее!». Когда немцы увидели красавиц Анну и мою сестру Рахиль без одежды, они оживились и начали выкрикивать мерзкие непристойности. Но это быстро закончилось. Нас подвели к краю ямы. Последней, кого я увидел, была мама. Она держала Лию на руках, повернувшись к расстрельной команде спиной, словно пытаясь закрыть свою малютку такой ненадежной преградой — своим телом. Я хотел сказать маме что-нибудь хорошее, но не успел. Выстрел, как раздирающий внутренности молот, ударил меня чуть правее груди, и я упал в яму.

  Перед смертью я вспомнил Ефрема. Надеюсь, он отомстит за нас. Я вспомнил отца. Он всегда мечтал, что я буду работать на заводе, как и мой брат. А я еще, помнится, боялся рассказать ему о своей «летной» мечте... Я вспомнил, как перед праздниками три прекрасных женщины - мама, Рахиль и Анна - готовили угощения. Вспомнил перепачканную мукой мордашку Лии, и как мы все смеялись над ней.

  ***
  Пройдет время, и про то, что случилось с нами, напишут толстые книги. Черные книги. Такие же черные, как обугленные дома в сгоревших селениях. Такие же черные, как и истории, рассказанные в них. Такие же черные, как души тех, кто творил это зло. И люди, прочитавшие их, будут видеть цифры, огромное количество погибших. Сто, двести, тысяча, сто тысяч. За этими цифрами не видно лиц погибших. Эти цифры превращают убитых в огромную безликую массу. А мне бы так хотелось, чтобы за бездушными цифрами люди увидели, что мы такие же, как они. Что мы тоже жили и любили жизнь, свою землю, свою Родину.

  23 понравилось

  2

  590