Рецензия на книгу

• 

  grausam_luzifer

  28 февраля 2025

  «Три неотъемлемых права человека — свобода, побег и предательство»

  У Шекспира в «Гамлете» есть строчка — The time is out of joint, — которую дословно можно перевести так: «время вышло из строя». Спустя тристаписят лет Филипп Дик назвал так свой роман 1959-го года, который у нас переводили как «Порвалась дней связующая нить», «Распалась связь времён» и «Свихнувшееся время». Вот последний вариант отличный, на нём и сфокусируемся, потому что «Змея» существует во времени, которое свихнулось, и живущие в нём люди по-всякому пытаются к этому адаптироваться, зачастую ощущая эту «свихнутость» больше чутьём и чувствами, а не сознанием.
  
  Призовём на помощь Чёрный плащ хлёсткий постмодернизм в лице Жака Деррида и усугубим метафору: он ввёл в оборот понятие «вывихнутого времени», которое характерно ощущением нестабильности, неуверенности и страха. Это и есть духовное пространство, в котором живут персонажи Дагермана, в котором жил он сам и про который он всю дорогу пишет в «Змее», «Острове обречённых», «Обжёгшемся ребёнке», «Осени в Германии», «Послании свободы», в стихах, в бесконечных эссе и публицистике и т.д. и т.п.
  
  Литература Дагермана вообще очень связана с контекстом его не самой здоровой личности и духа времени (того самого, вывихнутого), который сквозит на страницах. Что-то такое: воздух дрожит от грохота перемен, старый уклад жизни в руинах, новый ещё не сформировался, и непонятно, за что хвататься, чтобы и тебя тоже — маленького человечка — не перемололо в жерновах истории. Одни персонажи «Змея» хватаются за алкоголь, еду, секс и пустопорожний трёп, другие — за свои фантазии об идеалах, которые пытаются натянуть на переменившуюся действительность, третьи — за воспоминания, четвёртые — за надежду. Но страх всё равно их преследует, как запах гнилого зуба.
  
  Разумеется, можно воспринимать «Змею» в отрыве от контекста и личности, исключительно как литературное произведение, а не артефакт своего времени. И на мой взгляд, без контекста роман сильно теряет в красках. Персонажи — трусы и сплошь моральные калеки, не вызывающие почти никаких чувств, кроме брезгливости, иногда усталой, а иногда и гадливой. Образно-метафорический язык, который мне лично нравится и за который я аплодирую переводчикам, иногда всё равно вызывает ощущение чрезмерности — практически любое явление преподносится «словно» и «будто», одно постоянно сравнивается с другим.
  
  Дагерман сам же высмеивает эту черту, вводя персонажа, который патологически соотносит одно с другим (чернильницу с огнетушителем), но при этом сам, как автор, так и продолжает свои «словно» и «будто», «будто» и «словно»… Это красиво и найдёт своего читателя, окружающий персонажей мир гораздо живее и приятнее самих персонажей (голос, холодный как мороженое; краснеющие стены домов, блестящие бусины фонарей). Но эта густая и вязкая поэтичность всё равно отдаёт какой-то маньячной болезненностью. Не ставим автору диагнозов по аватарке, но на сайте, который ведёт дочь Дагермана, упоминается шизофрения, и это может многое объяснить, но при этом опять возвращает читателя к необходимости учитывать контекст.
  
  Так что же, «Змея» — это только артефакт своего времени, очередной антивоенный манифест и рефлексия о вывихе времени, продукт фюртиотализма (на всё найдется свой -изм, куда без этого) и пример сюрреалистического анархизма? И да, и нет. «Змея» — это всё вот это названное, но ещё это высказывание юности, размышления спутанного рассудка, хроника морального разложения, которую всегда приходится кому-то вести. В 1920-е в Германии тем же самым занималась Новая вещественность с их калеками и проститутками на каждом втором полотне, а в 1940-е в Швеции — вот, пожалуйста, анархисты и фюртиоталисты.
  
  Другой вопрос — зачем читать это сегодня? Почему Дагермана переводят, и переводят очень активно? Почему изучают, пишут эссе? На его сайте подробно собрана вся движуха.
  
  Возможно, дело в том, что мечущаяся и надломленная личность, поверхностная и трусоватая — это не изобретение 1940-х годов. Сомневаюсь, что за последние пицот лет было поколение, которое может сказать: мы ровные пацаны и живём в чёткие времена, нам ничего не страшно, мы точно знаем, что будет завтра, и встречаем будущее с кайфом, на нас никто не давит и ничего не бесит, мы согласны со всей религиозной, политической и социальной риторикой, пойдём на утреннюю пятиминутку ненависти, а затем вернёмся к работе . Даже внутри Просвещения хватало кризисов, хотя современные коучи могли бы позавидовать их таланту конструировать образ успешного успеха во всех сферах.
  
  Иными словами, любая эпоха по-своему переломная, а каждое время — свихнувшееся. Или вывихнутое, как больше нравится.
  
  А значит и в авторе, который весь целиком про это травмированное время и травмированных людей, современность может дальше искать ответы на вопрос, за что цепляться в хаосе бытия. И если не в «Змее», то в эссе «Наша жажда утешения неутолима».
  
  И завершаем важностью — да, опять, — контекста.
  
  О свободе, побеге и предательстве как неотъемлемых правах человека Стиг Дагерман заявляет в интервью 1949-го года. Добившись неоднозначностью этого заявления нужного состояния читателя он уточняет — «Я имею в виду свободу от выбора между уничтожением и вымиранием; я имею в виду побег с поля битвы, которое готовит почву для нашего уничтожения, и предательство систем, которые криминализируют совесть, страх и любовь к нашим собратьям».
  
  Считаю, что это — вполне подходящая демонстрация его творческого метода «кину вам в лицо окровавленную вонючую тряпку, а потом, если останетесь, будем углубляться в контекст».
  
  Остаётся либо уворачиваться, либо обтекать. Я выбираю ещё пообтекать и открываю «Остров обречённых»...

  19 понравилось

  219