Рецензия на книгу

• 

  ilari14 апреля 2015 г.

  Некоторые книги заставляют комплексовать. Бывает, читаешь такую, и в какой-то понимаешь, что неинтересно. Вроде и должно бы, но не интересно. И сразу сомневаться сразу начинаешь: "То ли книга такая глубокая, то ли я недалекая..." Плюс имя автора и название серии - "Интеллектуальный бестселлер" - подливают масла в огонь.
  Есть книги, которые все никак не могут начаться. То есть ты читаешь-читаешь ее, ждешь, когда же начнут динамично развиваться события, когда же уже, в конце концов, станет интересно. То есть что-то, конечно, происходит, но трудно отделаться от ощущения, что это всего лишь прелюдия. Уже полкниги прочитано, а ты все не поймешь, как к ней относиться, потому что пока и зацепиться-то не за что.
  Бывает, в книгу очень тяжело влиться. Вот вроде всецело отдаешься ей, прогоняешь все другие мысли, чтобы не мешали, а все равно полного погружения не случается. Ты как будто летишь над водной поверхностью, а потом ныряешь, но тебя быстро выталкивает обратно - и дальше себе летишь, время от времени предпринимая новые попытки нырнуть. И так практически всю книгу.
  Есть книги о том, что тебе в принципе неинтересно, неприятно или тяжело тобой воспринимается. Например о войне, осадном положении, беженцах. Написанные в крайне реалистичной манере, начиная с подросткового рукоблудия, заканчивая групповым изнасилованием. О человеческой жестокости и беспринципности, которые в военное время обостряются и проявляют себя во всей красе.
  В общем, по совокупности факторов книге вполне себе светило получить две звездочки и благополучно поселиться в глубинах моей памяти. может быть, даже заставить пожалеть о потраченном времени.
  Но последние две главы.
  В которых человеческая жестокость достигает апогея. Потому что война.
  А того, кто, хоть и очень опосредствованно, к войне приобщен, равнодушным она оставить никак не может.

  
  

  Подозреваю, я слишком терпим, ибо, по правде сказать, мне жаль этих скотов. Сейчас они убьют меня, но потом сдохнут сами, корчась на окровавленной земле, и никакая лейтенант не поцелует их и быстро не прикончит; или же станут жить без рук или ног, в госпиталях, с призрачными болями, навсегда заселившими урезанную память плоти, или с ранениями еще глубже, в абиссальной темени сознания, — будут метаться, терзаемые сновидениями о смертях, которым уже миновали десятилетия, одинокие во сне, кто бы ни лежал рядом, когтями нутряного ужаса перемещенные обратно, во времена, казалось бы, пережитые и отброшенные, но вечно тянущие назад и вниз.

  По моему мнению, не считая тех, чье участие незначительно, в войне не выживает никто; люди на выходе — не те, что вошли. О, я знаю, мы все меняемся, каждый день, каждое утро новыми существами вылупляемся из сонного кокона и видим невыразимо чужое лицо; любая болезнь и все потрясения до заданной степени старят и меняют нас… и все же, когда отступает болезнь и тускнеет шок, мы возвращаемся примерно в то же общество, что оставили, и вновь под него подстраиваемся. Но в подобном трехстороннем утешении нам отказано, если общество меняется не меньше нас и приходится воссоздавать наши «я», а равно и ткань этого общего мира.

  А солдат, оставивший свое место в плетеном потоке граждан ради военных колонн и шеренг, превратностям этой путаницы подвержен более всех. Беженцы, сплоченные страданием и невезением, уезжая, забирают свои жизни с собой — с некой практической, пусть и безумной, надеждой позднее воскреснуть; солдаты же, забирая жизни других или отдавая свои, идут до конца не ради похвалы, порицания или познания жизни, что так отмечена ошибкой, но ради простого приятия пустой истины уничтожения разума.

  4

  168