Рецензия на книгу

• 

  Unikko

  16 марта 2015

  "Люди - все без исключения - вообще непостижимые существа"
  Почему исповедь Ставрогина? Что такого в Ставрогине, ради чего стоило бы столько мучиться, переживать, придумывать? Почему для Кутзее важно попытаться понять (догадаться или объяснить), как Достоевский написал именно ЭТО? Почему, наконец, Кутзее не видит главного в исповеди Ставрогина: если из жизни Князя убрать всё второстепенное, надуманное и несущественное, останется... пустота. Да и ради чего это нужно? Неужели, чтобы изречь банальную истину: писать – значит "отдавать душу", как будто Пушкин или Толстой душу "уберегают"?!

  Но замысел дерзкий: превратить великого русского писателя в героя романа. Соединить реальные факты биографии с вымышленным сюжетом: как будто Достоевский, узнав о смерти пасынка (Павла Исаева), приезжает в 1869 году из Дрездена в Петербург и в течение нескольких осенних недель пытается выяснить истинные причины гибели юноши. Тут же появляются Нечаев и товарищи, и студент Иванов, и Матреша, и квартирная хозяйка, и Соня, и Третье отделение со своими методами, и петербургские утра по-прежнему "гнилые, сырые и туманные"... И тогда же рождается замысел романа "Бесы". Анализ творческой работы Достоевского и является главной темой книги Кутзее. Вот только "никому еще не удавалось провести зримую грань между умонепостигаемым творческим духом и так называемой биографической жизнью".

  Очевидно, что Кутзее бессилен воссоздать процесс написания "исповеди Ставрогина". Если бы героя звали не Достоевский, если бы не существовал оригинал… Но гигантская пропасть разделяет назидательное кутзеевское "развратить ребенка — то же, что совершить насилие над Богом" и мимолетную фразу Достоевского "я бога убила". Два слова, в которых и физиология (боль и кровь - "убила") и душевная травма (испуг, стыд и отчаяние, потому что разрушила нечто святое, "бога") и мораль, если угодно.
  Или другой пример - мухи:

  В пересказе Кутзее: "(слова, выводимые пером) повествуют о мухах, верней об одной чёрной мухе, жужжащей на оконном стекле. Петербург, разгар лета, жаркого, липкого; внизу на улице шум, играет музыка. В комнате лежит рядом с мужчиной нагая девочка с карими глазами и прямыми светлыми волосами, тонкие ноги ее едва достигают лодыжек мужчины, лицо скрыто в изгибе его плеча, девочка зарылась в него, как ребенок".
  В оригинале: "через минуту я посмотрел на часы и заметил время. Надвигался вечер. Надо мною жужжала муха и всё садилась мне на лицо. Я поймал, подержал в пальцах и выпустил за окно. Очень громко въехала внизу во двор какая-то телега. Очень громко (и давно уже) пел песню в углу двора в окне один мастеровой, портной. Он сидел за работой, и мне его было видно".

  Дело в том, что муха у Достоевского вовсе не "элемент" лета, как получилось у Кутзее. По сути, это та же самая муха, что и во сне Раскольникова ("Прошло минут с десять. Было еще светло, но уже вечерело. В комнате была совершенная тишина. Даже с лестницы не приносилось ни одного звука. Только жужжала и билась какая-то большая муха, ударяясь с налета о стекло"). У какого-нибудь другого писателя остановились бы часы или раздался бы колокольный звон – словом, произошло бы нечто, подчеркивающее величие ситуации, и только Достоевский лёгким штрихом низводит Трагедию (или Великий Замысел, как в случае с Раскольниковым) до уровня отрезвляющей обыденности, безнадёжно-осязательной реальности. Всего-то - назойливая муха.

  Но моё неприятие романа вызвано даже не тем, что Кутзее "сузил" Достоевского и опошлил его биографию (впрочем, "ничего сокровенного" - стиль Кутзее, которому он верен во всех своих произведениях), а неверным подходом к "решающему отрывку" "Бесов": сведением религиозно-философской исповеди Ставрогина к сцене "растления малолетней". Как мне кажется, исповедь Ставрогина теряет всякий смысл, если нет… Тихона. Потому что ключ к исповеди не жужжащая муха, не "кулачок Матрёши" и даже не "красненький паучок на листке герани". Ключ - в словах Тихона, которые он произносит после прочтения:
  

  
  — Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недостаток, — искренне и задушевно промолвил Тихон, смотря прямо в глаза Ставрогину, — Я потому только, что мне страшно за вас, — прибавил он, — перед вами почти непроходимая бездна.
  — Что не выдержу? что не вынесу со смирением их ненависти?
  — Не одной лишь ненависти.
  — Чего же еще?
  — Их смеху…

  50 понравилось

  9

  458