Рецензия на книгу

• 

  tbheag4 ноября 2024 г.

  В погоне за призрачным счастьем, или китайский неореализм начала 1990-х

  Писатели Чи Ли (родилась в 1957 году), Лю Чжэньюнь (родился в 1958 году; на русском в числе прочих выходил отмеченный критиками роман «Одно слово стоит тысячи») или Лю Хэн (чьи произведения на русском выходили только в составе сборников) обычно упоминаются в контексте такого знакового направления китайской литературы конца восьмидесятых — начала девяностых, как неореализм.

  В противовес китайскому соцреализму, традиционно превозносившему подвиги революционеров и прочих «героев с большой буквы», неореализм, отвечая на вопросы, встающие в условиях меняющейся китайской действительности (вспомним проводимую с конца семидесятых политику «реформ и открытости» — а именно переход экономики Китая на рыночные рельсы), натуралистично и без прикрас показывает повседневную, рутинную жизнь самого рядового (можно даже сказать — заурядного) человека, его ценностные ориентиры и попытки сохранить достоинство личности в жестоком и несправедливом социальном мире.

  
  У всех есть характер, всегда можно выглядеть скромно и достойно, и совершенно неважно, какую профессию человек избрал для себя.

  Неслучайно место действия из глухих горных деревень перемещается в мегаполисы, и Чи Ли, уроженка провинции Хэбэй, много пишет о трудностях и надеждах, связанных с жизнью в большом городе, а именно — в Ухане (Ухань — столица провинции Хэбэй).

  Нужно подчеркнуть, что проза китайских авторов не просто глубоко национальна. Ей, как правило, свойственна локальная самобытность, то есть ярко выраженный региональный и этнический колорит. Иными словами, творчество литераторов Аньхоя не похоже на творчество литераторов Гуандуна и т.п. И творчество Чи Ли, также наследующей традиции культурной антропологии, в этом смысле не исключение. В каждой из пяти представленных в сборнике повестей она так или иначе обращается к местным традициям и устоям (даже когда действие переносится из Уханя в Гонконг, мы по прежнему смотрим на мир глазами хэбэйца; а «мигранты», о которых идёт речь в последней повести, не иностранцы и даже не уроженцы других провинций, а приехавшие в Ухань на заработки жители отдаленных уездов всё той же провинции Хэбэй).

  В этой связи большие вопросы вызывает обложка сборника, которая, конечно, вводит в заблуждение (хотя визуально — в плане графики, шрифта, композиции, цветовых акцентов и т.п. — весьма привлекательна). Если ничего не знать об авторе, то можно решить, что под «её городом» подразумевается… Шанхай. Мало того, что сами по себе силуэты небоскрёбов вызывают в памяти ультрасовременный шанхайский деловой район Пудун и мало походят на типичные уханьские торговые улочки и панельные восьмиэтажки, о которых пишет автор, так ещё и шанхайская телевышка Жемчужина Востока — такой же узнаваемый архитектурный символ, как Эйфелева башня, Статуя Свободы, сиднейский оперный театр или статуя Христа-Искупителя в Рио… Представьте, как бы вы удивились, если бы, взяв в руки книгу с аналогичным названием («Её город») и силуэтом Спасской башни московского кремля на обложке, обнаружили, что автор пишет про Новгородчину, Смоленщину, а то и вовсе про Владивосток!..

  То же касается и силуэта пагоды. Трудно представить более традиционный элемент в пейзаже китайских городов, при этом каждая пагода по-своему уникальна и узнаваема. А на обложке, как ни крути, явно не Башня Жёлтого журавля (архитектурный символ Уханя). На всякий случай поясню: город Ухань, ныне печально известный тем, что именно с него началась эпидемия коронавируса, стоит на реке Янцзы, и главным символом города является огромный мост, соединяющий две возвышенности на противоположных берегах: Змеиный холм (на котором высится уже упомянутая Башня Жёлтого журавля — её подсвеченный золотыми огнями силуэт на фоне ночного неба особенно часто попадает на всевозможные открытки, туристические буклеты и т.п.) и Черепаший холм (на котором расположена уханьская телевышка). И почему было не использовать на обложке силуэт того самого моста (тем более что одна из сцен в книге происходит как раз на набережной Янцзы) — с Башней Жёлтого журавля (имеющей определённое количество ярусов и не сужающейся кверху) по одну сторону и телевышкой (настоящей, уханьской, совершенно не похожей на Жемчужину Востока) по другую?..

  Некоторые вопросы есть и к переводу. Вообще тексты Натальи Власовой всегда читаются очень легко, особенно если не придираться к мелочам вроде:

  
  В этой квартире под самой крышей, естественно, жарко летом, холодно зимой, ветрено и вечно капает с потолка

  — «ветрено» может быть на улице, а в квартире — сквозняки;
  и не заострять внимание на потерявших смысл метафорах вроде:

  
  На самом деле у каждой женщины на дне сердца есть свой укрепленный город...

  — что такое «свой укреплённый город»? Возможно, лучше было бы пояснить в примечании, что иероглиф 城 употребляется не только в современном понимании «город» (как противопоставление «деревне»), но имеет и традиционное значение «защищённое место, обнесённое прочной крепостной стеной»).

  Но, как я сказала, это всё мелочи. Главное — в том, что книги мы читаем в том числе и с целью познания чего-то нового, а потому мне категорически неблизко стремление адептов Норы Галь избавить русскоязычного читателя от всяких «непонятных» зарубежных реалий (так, помнится, сама Нора Галь в своё время активно выступала против использования слова «фондю» и ему подобных). И каждый раз, когда я встречаю в переводе что-то из серии сычуаньских «соленых огурцов» — особенно в контексте стоящих на каждом столе уксуса, соевого соуса, кунжутного масла, чили перца и прочих добавок, во мне всё переворачивается. Смею предположить, что речь всё же идёт не об «огурцах», а о чжацай (榨菜 zhàcài) — порезанной ломтиками маринованной корневой горчице, разновидности горчицы сарептской (Brassica juncea). В маринованном виде она выполняет роль не столько самостоятельной закуски, сколько употребляется вприкуску с различными блюдами, и открытую пачку чжацай можно так же легко обнаружить в холодильнике среднестатистического китайца из центральной материковой части страны, как пачку кетчупа или майонеза — в холодильнике европейца. Вам бы понравилось, если бы слово «майонез» при переводе заменили на «сливки»? Если переводчик настолько не хотел загружать читателя «ненужными подробностями», то можно было написать просто «маринованные овощи» (на худой конец — «пикули»), и всё же мне кажется, что именно такие детали очень важны, если сам автор повестей настолько подчеркивает местный колорит.

  Честно говоря, читая Чи Ли, я окончательно утвердилась во мнении, что не отношусь к поклонникам неореализма, и если б захотела вернуться в Хэбэй с литературными героями, то предпочла бы творчество другого уроженца провинции и ровесника Чи Ли — Чэнь Инсуна (陈应松; на русском языке выходили его повести «Монстр» и «Почему кричит сойка»). А сборнику «Её город» в итоге поставила 4 звезды из 5 — как среднее между 4,5 за первую повесть и 3,5 за последнюю.

  Собственно, главная моя претензия к неореализму как направлению — это так называемый линду цингань (零度情感), или «нулевой градус эмоций». Если в первых повестях сборника, где мы смотрим на мир глазами самих героев (в особенности — глазами женщины, как в повести «Её город»), эмоциональная составляющая ещё несёт определённую смысловую нагрузку (и можно говорить о присущем повести психологизме), при этом сюжет «Сигаретного пепла» (напомнивший повесть Лю Чжэньюня «И повсюду куриные перья») во многом скрашивается авторской иронией, то последняя повесть «Толстовский шарф» представляет собой просто семь лет — с 1995 по 2002 — из жизни одного двора в пересказе стороннего наблюдателя, а потому эмоциональная составляющая уже не играет заметной роли в повествовании.

  Здесь автор практически не раскрывает внутренний мир героев, фокусируясь главным образом на особенностях их «внешнего» поведения. Перед глазами читателя проносится калейдоскоп самых обычных бытовых ситуаций — отчасти комических, отчасти трагических, но по сути просто рутинных, не вызывающих эмоционального отклика. Да, жизнь «маленького человека» непроста и далеко не всегда соотносится с официальной риторикой стремления к «светлому будущему», но горю ли я как читатель желанием выслушивать это в таком формате «сплетен на лавочке» — скорее нет.

  Не исключаю, что многим понравится первая повесть «Её город», но что касается сборника в целом, затрудняюсь сказать, какой группе читателей его можно было бы рекомендовать. В любом случае я полностью согласна с рецензентом, отметившим, что если вы пришли в китайскую литературу из любви к жанру уся и дорамным «фарфоровым мальчикам» с мечами, то вам точно не сюда.

  13

  226