Рецензия на книгу

• 

  Fully_Cuckoo

  4 февраля 2015

  Это чудесная книга, чудесная и тонкая настолько, что по прочтении задумаешься, а не приснилась ли она тебе, не приснилось ли это иносказательно всё лучшее в тебе — тонкое, разнеженное, подобное еле слышимому дыханию (или каждый раз кажется?) Рубинштейна, играющего Шопена.
  Только сама я дышала с трудом в начале, а не в конце. И внутри по-прежнему режет какое-то очень (чрезмерно) женское, болезненное ощущение несправедливости, когда все эти слова, светлые образы, высокое небо Нормандии адресованы женщине, вслух рассуждающей о том, почему на песке у Балтийского моря она лежит не рядом с более талантливым или более красивым. Какое соседство искренности и расхолаживающей примерки. В такие моменты ещё раз убеждаешься, что любовь — всё о твоём сердце, а не о чистоте 'позволяющего себя любить.' Красота в глазах смотрящего, святость образа другого в них же.

  Ромена Гари хочется читать, хочется умирать к концу абзаца, понижая внутренний голос до низких частот чего-то утробного.

  И нет, война не помогает любить больше, а поэзия разлуки совсем о другом. Беспечность кормит беспечность, порождая негу и возвышенность, стоящую по другую черту смерти, а всё остальное — нет, не кормит. Упрочняет, упрощает ... и что-то непременно убивает. И доволен уже тем, что жива, что рука рядом, и волосы уже стригут без проникновенных псалмов, сопровождавших доселе любое пристальное внимание к телу возлюбленной, а лишь в знак протеста. И спасать от несуществующих бед уже не хочется, ибо существовавшие пережиты. Это песнь времени, событий, любви всё-таки к идеи. И справедливо, быть может, то, что самыми красивыми в итоге оказалась Франция и народная любовь, но всегда так сильно стремление к человеческому. И люби же её, люби, чтобы делалось нам всем худо от такой глубины, которую, вероятно, не почувствуем на себе.
  Но всё же это воспетая ускользнувшая красота любви к человеку, которая не будет предана забвению, но неизбежно уступит любви к идее, любви к самой любви. И потому заканчивается книга именем пастора Андре Трокме и названием Шамбон-сюр-Линьон ('потому что лучше не скажешь'), а не столь ожидаемыми с первых глав двумя слогами Ли-ла. Ли-ла. Ли-ла. Любовь к ней жива, но жива иной жизнью.

  Как это просто, понятно и трагично.

  А ещё это о последнем пристанище и непобедимости безумцев и их улыбок.
  

  
  Не знаю, откуда я взял, что любовь может быть всей целью и смыслом существования. Наверное, я унаследовал от дяди это полное отсутствие честолюбия. Возможно также, что я полюбил слишком рано, слишком молодым, полюбил всем своим существом, и во мне не осталось места ни для чего другого. Бывали часы прояснения, когда я видел, как далека моя жалкая прозаическая банальность от того, чего могла ожидать эта мечтательная белокурая головка, лежащая на моей груди с закрытыми глазами и улыбкой на губах, грезящая о неизвестной славной дороге в будущее. Я чувствовал, что она находит в самой моей простоватости что-то успокоительное, но нелегко привыкнуть к мысли, что женщина привязана к вам, потому что вы удерживаете её на земле, не давая воспарить слишком высоко.

  7 понравилось

  1

  86