Рецензия на книгу

• 

  anrtemnov99030 августа 2024 г.

  Изгой на вершинах сердца

  Современная русскоязычная литература меня немного умотала, поэтому я решил отдохнуть… с 700-страничным фолиантом Уильяма Гэсса. Умеем, практикуем.
  

  «Тоннель» — одна из последних книг, купленных мной в России. И одна из немногих, втиснутых в единственную книжную коробку, взятую на борт при эмиграции из Сибири в Грузию. За два года жизни на Кавказе я так и не удосужился ее прочесть, и когда мне пришлось довольно скоропалительно переезжать в Сербию, вдруг выяснилось, что для 1,5-килограмового объемистого кирпича в летном багаже места нет.

  Но «Тоннель» все никак меня не отпускал — я испытывал почти физическую боль из-за того, что оставил его в Тбилиси. Боль усиливало понимание: другого шанса прочесть роман может и не быть, ведь книга, изданная смехотворный тиражом в 1500 экземпляров силами книжников-энтузиастов, не имела электронной версии и уже через два года после выхода превратилась в букинистическую редкость (тем более вне России). Читать же «Тоннель» в подлиннике я пока не готов: мой английский способен переварить «Дюну», но не словесную мясорубку Гэсса, Д.Ф.Уоллеса, Гэддиса, Пинчона и им подобных.

  И вот, спустя месяцы, «Тоннель» вернулся ко мне, а я — к нему. Книжные пути неисповедимы. Here we go.

  Пишу месяц спустя:

  У меня нет проблем с большими сложными текстами. «Бесконечную шутку» я прочел за три недели, «Маятник Фуко» — за месяц, «Улисса» — за два.

  А вот «Тоннель» Гэсса заходит тяжело. Текст понукает закапываться, рыть, почти физически. Порода твердая, каменистая, — больше 10-15 страниц за сутки одолеть тяжело (да и не хочется).

  Этот текст нужно прокладывать другими текстами (воспроизводя метод главного (анти)героя), настолько тут все неудобоваримо, смутно, пахуче.

  Но и бросить невозможно: «Тоннель», точно актер с отрицательной харизмой, приковывает внимание, не дает отвести взгляда, сыплет мрачными афоризмами:

  
  «Разве я не всегда утверждал, что наши несколько ребер — обличающий отпечаток истерзанного и озлобленного кулака?»
  «О у нас уже были ораторы такой впечатляющей витийственной силы, что слово Божье рядом с ними всего лишь кашель перед чихом. Кто, если не Гитлер, словно ветер по пшенице, заставлял головы масс танцевать так, будто у их шляп выросли ножки?»
  «Ужели возмущаюсь я в эти мерзкие дни настоящего, когда самая искренняя работа мира — сочинять говно?»

  Von allen Geistern die verneinen... Etc.

  Пишу еще спустя два месяца:

  Заканчивается третий месяц чтения «Тоннеля» Уильяма Гэсса — на редкую книгу уходило больше, а ведь до заднего корешка еще двести с лишним страниц убористым кеглем.

  Антироман par excellence: есть изрядное число книг, лишенных сюжета, но почти ни одной — где его отсутствие есть и форма, и содержание. Бескомпромиссно-неудобоваримо, как (видимо) и задумано.

  До «Тоннеля» мне казалось, что тема многоуровневой самовзвинчивающейся рефлексии исчерпывающе закрыта Хеллером в его Something Happened (1974), но опубликованный двадцать лет спустя манускрипт Гэсса роет и закапывается глубже и капитальней.

  Как видно, Гэсса не интересует кризис среднего возраста, он не пытается изобразить распад западной интеллектуальной мысли после WWII, — и то и другое (и третье) в тексте есть, но в его основе не критика, а констатация: истинный фашизм — «фашизм сердца» — присущ человеку, как рыбе — жабры, и едва ли может быть изжит.

  Это очень грязная книга. Такое количество низких «половых» метафор, восходящих к маниакальной зацикленности (анти)героя на первичных половых признаках (sic!), мало где встретишь. В сочетании с бесконечными оммажами Джойсу/Прусту, цитатами из Рильке и изощреннейщими описаниями всего подряд (от погоды до предметов в уборной) это дает эффект погружения в голову предельно отталкивающего и избыточно образованного гуманитария на грани коллапса (или оргазма).

  Словом — Тоннель.

  
  "Меня часто путают со всевозможными шовинистами, с антисемитской фракцией сего, античерной фракцией того, но мелким укусам от буханки озлобленности меня не удовлетворить. (Меня удовлетворяла Лу, и Лу теперь утрачена.) Нет, в моей системе нет превосходств. Мой безразличный принцип просто в том, что на самом деле никто не переваривает никого другого. Поэтому я человеческий расист. Нет у меня любимчиков. Никого не упускаю. Мой любимый писатель даже не Джонатан Свифт или Луи-Фердинанд Селин: это Райнер Мария Рильке, транспредельнейший романтик, старый добрый серафический доктор, знавший, что любить, - он любил вещи. Можете оставить себе Спинозу и его возлюбленные Идеи. Идеи не то. Диньгандонга".

  Спустя еще месяц. Финал:

  Из всех текстов, в которых «форма есть содержание», антироман Гэсса — самый убедительный. В дотошности и углублении метода он зашел много дальше Джойса (хотя казалось бы).

  Эта книга — монумент эпохи Pax Americana и одно из вершинных достижений литературы. Такой текст мог быть написан только на закате XX века, когда американская культура проходила свой пик; характерную пару «Тоннелю» составляют другие тексты аналогичной сложности (и объема): «Бесконечная шутка» Д.Ф. Уоллеса и Underworld Дона Деллило. Однако и на их фоне «Тоннель» выделяется неудобоваримостью и какой-то очень европейской, модернистской тоской, наследуя скорее Беккету, чем кому бы то ни было из американцев.

  «Тоннель» огромен, но крайне плотно написан; в нем почти нет излишеств, а те, что есть, не кажутся таковыми благодаря сложной метафорике и парадоксальному строю каждого отдельного предложения:

  
  «Бездна не географическое понятие, как Большой каньон, который бездна не больше, чем ложбинка у меня между грудей. Бездну не преодолеешь, например, в бочонке, как Ниагарский водопад. Бездна не разверзается; не зияет; у нее манеры получше; она вечно бдит, открытая, как оживленный глаз; и не в форме воронки бездна или пакета без донышка; бездна никуда не ведет; бездна уничтожение знака; это действительность без личины, без внешнего вида, без остатка. Бездна не просто место, куда уходит душа, когда уходит, это где «я» проявляется, как светочувствительная бумага, пока, выдохшись, не оказывается пустышкой. Вот что есть бездна».

  Снимаю шляпу перед Максом Немцовым: перевод выдающийся.

  Однако и это не главное. «Тоннель» поражает актуальностью. Он писался больше двадцати лет и увидел свет больше двадцати лет назад, но все в нем — про здесь и сейчас. Речь не о банальных политических подобиях, но о чем-то куда более глубоком, подвальном, сочащемся из канализации нашего благоустроенного мира.

  Читая западные рецензии на «Тоннель», меня позабавило всеобщее громкое отмежевание от антигероя, профессора Уильяма Колера. Его клеймили и распинали как исчадие нацистского ада, не скупясь на эпитеты. Все так. But. Чтобы понять «Тоннель», надо понять Колера. Надо встать на его позицию, стать им, полюбить его. А затем спросить себя — разве я не он? И разве этот тоннель, будучи единожды откопанным, можно зарыть?

  
  «Я более чем далек от тех дней. Я сама дистанция. Преимущество джина в том, что он похож на воду. Я стою один на пустой странице, как точка, поставленная в снегопад».

  16

  1K