Отзывы о книге Инстинкт матери
hatalikov28 июня 2024Нет никого роднее, или Хроника добрососедской мести
На шкале психологического страдания есть деление, где боль достигает такой вершины, что любая попытка перевалить эту вершину выглядит утопией.
Роман бельгийской писательницы Барбары Абель, претендующий на триллер и дважды экранизировавшийся, на деле предстаёт психодрамой, в которой идиллическая жизнь семей Брюнелей и Женьо, обитающих по соседству, прерывается трагедией, приятельство оборачивается враждой, гармония превращается в паранойю, а нарушенная стабильность толкает прямо в ад. Как ни странно, при наличии всех уловок, оправдывающих ожидания, произведение умудряется щеголять жирными минусами, на которые никак не получается закрыть глаза. Впрочем, пока о плюсах.
Идеальных преступлений не существует.
Что здесь хорошо — так это детально описанные стадии горя и его последствий. Оно разделяет людей, а не объединяет, как принято считать. Утрата влияет как на отношения, так и на внутренний диссонанс с миром: вина и немощь на поверхностном уровне служат свидетельством неприкрытой честности и угрызений совести, но каждый причастный к роковому стечению обстоятельств по итогу перекладывает ответственность за случившееся на того, кто рядом. На этих пограничных состояниях авторка рисует целую схему падения в бездну отчаяния для двух пар, на чём-то особенно заостряя внимание, а где-то лавируя точечно, отчего сложно понять, являются ли некоторые события реальными предвестниками новой пагубы или только вспышками умопомешательства. Также Барбара достоверно иллюстрирует реакцию окружающих на происходящее в пригороде и отдельно на Тифэн с Сильвэном, потерявших сына, точно фиксируя, каким ореолом предубеждений обрастают те, кому не посчастливилось выпасть из обоймы нормальности социума.
Горе — такая ноша, которую, в отличие от радости, ни с кем не делят.
Ключевой интригой становится вопрос, могут ли мама и папа почившего мальчика как-то отомстить бывшим друзьям за их продолжающееся родительское счастье и за то, что один из них стал свидетелем гибели, но якобы ничего не предпринял. При первом ознакомлении несложно догадаться, чем всё кончится, несмотря на попытки облапошить аудиторию в шараде с двойным дном, вынуждая сомневаться и строить свои предположения, поэтому вторую половину книжки гораздо любопытнее не читать, а перечитывать, уже зная истину, чтобы чётче проследить за настроением и тонкостями определённых разыгранных ситуаций. Ещё между главами несколько раз мелькают таинственные данные детской медицинской карты, в чём кроется весьма хитрый приём. Так как имена обоих малышей начинаются на «М», а один из них выбывает из игры, доподлинно неизвестно, о ком из них приводится информация, а также кто из матерей заполняет карту. Эта маленькая, но колющая деталь, пожалуй, лучше всего справляется с приданием тревожности и загадочности повествованию.
Бывает, что намёки причиняют больше боли, чем пощёчины.
Если смотреть на общую картину, сугубо вычленив нарратив, то история кажется сносной и запоминающейся, а также дающей простор для воображения в процессе переноса на большой экран: добротный материал, который при желании даже можно выдержать в эстетике шестидесятых, внеся лёгкие корректировки. Если же препарировать усерднее, опираясь на литературные качества, то «Инстинкт матери» (в оригинале — «За ненавистью») — неимоверно раздражающее творение. Всему виной — чрезмерная затянутость, удушливо-нудный стиль написания и нечистоты перевода. Начнём по порядку.
– Хочешь поиграть? Давай поиграем! Ты знаешь эту теорию, согласно которой ты можешь кому угодно отправить анонимное послание такого рода: «Я знаю, кто ты, и я знаю, что ты сделал»? Абсолютно кому угодно! Кто бы ни получил твоё послание, всегда найдёт, в чём себя упрекнуть.
Несмотря на компактный объём, сей томик заслуживает либо грамотной редактуры с акцентами на действительно важных эпизодах, либо большего сокращения. Работа словно не выхолощена до чистового варианта и придумана далеко не заранее, а по ходу дела. Поэтому писательница пихает в сюжет бытовые, ужасно проходные, ни на что не влияющие фрагменты, оттягивающие кульминацию, будто пробуя всеми силами не только создать мир, но и добавить «воды», дабы выжать по максимуму из всех щелей. Так, например, если ребёнок шастает по магазину, вместо однозначного факта покупки для него игрушки он наблюдает чуть ли не весь ассортимент на стеллажах (как же не назвать каждый экземпляр?!), а в какой-нибудь другой сцене вообще разворачивается не пойми что. Пример номер два: логическая путаница, когда одна из героинь, проснувшись, идёт в ванную, а в следующем предложении лежит в постели, а потом возвращается из гостиной через туалет — ой, извините, вот же её лицо утыкается в подушку, вы чем там смотрели?! Ну да, ну да, без бутылки не разобраться.
В жизни вообще нет ничего прямого. Она похожа на огромную пересечённую местность, усеянную препятствиями и тропами, которые то и дело поворачивают назад, а ещё лабиринтами с ловушками, где прямая дорога просто невозможна.
Какой путь между двумя точками самый короткий?
Тот, который знаешь.
Условно книгу хочется поделить надвое — то, что было до страшной беды и то, что приключилось после. Если первые пятнадцать глав нас веселят умилительными «аперитивопитиями» и бытописанием с обсуждениями садовых изгородей, потихоньку раскрывая пожухлые секреты в шкафах со скелетами, то далее силком толкают в пучину хтонической безысходности, не интересуясь, сколько килограммов отвесить. Концентрация страданий тут столь высока, что через какое-то время тотально устаёшь от того, что персонажи регулярно плачут, тревожатся и истерят. Искусственное нагнетание атмосферы при любой удобной и неудобной возможности запудривает разум, мешая домыслить, в чём скрытая соль положения и чем чреваты подозрения одних касаемо других. Порой Абель слишком явно намекает на предполагаемый исход, а порой оставляет замысловатые подсказки, но ей не хватает изящества и дисциплины, чтобы сообразить, чем заменить пространные размышления и погружения в эмоциональный раздрай. Более конкретные инсценировки (как в случае с окном) придали бы динамики и напряжения, доведя до равновесия намеренно «перепечаленную» «жвачку». Так, нагоняй драматизации вроде «она никак не могла найти ответ, способен ли омут в её душе однажды зарасти ромашковым полем» вполне бы компенсировался изображением женщины, дрожащей рукой достающей таблетку из флакона, стоя на террасе, где лучи солнца угасали бы с приходом дождевых капель. Просто и ясно.
Когда наши раны слишком глубоки, чтобы взвалить на себя чужую боль, мы прибегаем к избитым аргументам, позволяющим положить конец разговору. Чтобы заставить собеседника замолчать. Или просто чтобы нас оставили в покое.
И зачастую наш ответ получается гораздо язвительней и агрессивней, чем его выпад.
Сюда же грешно было приплести нравоучительный тон с нравственно-морализаторской дидактикой для расписывания очевидных истин — о том, что дружба есть свет в конце тоннеля, или что весна после долгих холодов всегда как снег на голову, или что мрак заставляет нас угрюмо молчать, а завтра сегодня станет вчера. Но и это не сравнится с пугающе скудным словарным инструментарием. Барбара (или её переводчица) обожает слово «инстинкт» и все его производные; её герои постоянно «обмякают в объятиях» и рыдают; или в гневе «нацеливают палец» на обидчика; или «протестуют»; или «состоят из округлостей»; а пятилетки так вообще — «электроны в человеческом обличье». Вооружившись столь броскими фразами, она пуляет ими куда ни попадя, не спрашивая, устал ли от таких манипуляций расстрелянный ею читатель. В её системе ценностей усталость — это крайняя степень предсмертной агонии; всё остальное — так, паузы.
Крик рикошетом заметался между стенками обескровленного сердца, чтобы навсегда застыть в сокровенных глубинах памяти.
Хоровод взбесившихся повторов и чудаковатых определений ведёт к развязке, обозначающейся краткой эпитафией в стиле «выпей отвар из трав — выпей отравы, тварь». Что-что, а финал по-своему блистателен и отвратителен: наконец-то тягучее копошение в ранах обернулось настоящим триллером, с присущей женской обаятельностью превращённым в истинно каверзную череду трюков и осторожных, продуманных шагов на пути к жуткому будущему. Жаль, ему не перекрыть собой все вышеупомянутые огрехи. И да, одно остаётся вечным в этом мире: никто никогда не думает о детях — главной разменной монете в забавах тех, кто уже вырос. Вот что на самом деле имеет значение.
Что бы ты ни делал, какие вехи ни ставил, в конце пути тебя ожидает всё то же.
3 понравилось214
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым