Рецензия на книгу

• 

  Cuore31 октября 2023 г.

  линии ускользания

  Иногда так кажется, особенно, когда речь заходит про области, где наблюдается явная нехватка знаний, куда также можно совершенно с чистой совестью отнести в принципе все области, тебе совершенно неинтересные, что текст тот или иной написан нейросетью. Зачем, почему, за что. Думается, переводчики «Критики и клиники» так не думали – Сергей Леонидович Фокин, человек, про которого стоило бы написать отдельную книжку, как мальчик из деревни, работавший шофером, стал профессором факультета свободных искусств и наук СПбГУ, люблю такие истории, Безос, подвинься. Ольга Евгеньевна Волчек – его супруга, переводчица, которая Виана с Сартром переводила, и они ей настолько не надоели, что сейчас, кажется, до сих пор заведует, если верить интернету, кафедрой французского языка в Институте иностранных языков. Переводчики нам, разумеется, важны тут особенно, потому что перевести такое так, чтобы от текста «Критики и клиники» не захотелось срочно критиковать из больничной палаты – подвиг, и хорошо, что издательство мрачных черно-красных книг Machina вообще существует (этот труд вышел и переиздавался именно там).

  «Критика и клиника» написана человеком, который рассматривает искусство с точки зрения философии, и это, конечно, интересно – как если бы мы читали «стендап глазами хирурга» или «искусство уборки глазами домушника», препарирование объекта происходит с точки зрения смежной, так сказать, соседней науки, хотя другой вопрос – насколько тесно вообще обнимаются искусство с философией, кажется, что почти не расстаются, как парочка, которая не расписалась, но живёт вместе, да и у них  в принципе разрешены отношения с кем-нибудь на стороне. Как известно, «Критика и клиника» - последняя законченная работа Жиля Делёза, он, в общем-то, постоянно над чем-то работал, но свою самую последнюю книгу (или книги, потому что друзьям он говорил разное) не закончил – выбросился из окна, страдая от рака лёгких.

  «Критика» это не сама по себе книга, а сборник статей, посвященных теме литературы и писательства.  Первая часть оказалась самой цитируемой – не мудрено, потому что она, пожалуй, самая понятная: про язык, про перевод, про писательские неврозы и про то, что писатель – он как бы не то чтобы пациент, он вообще-то врач. Согласиться с этим тезисом со временем все сложнее – нынешние писатели, как бы так сказать, скорее не врачи (совершенно не имею в виду негативные коннотации, ничего как говорится личного, кроме того, что где вы все вообще лечитесь). У Делёза на этот счёт записано, что литература - это бред, а бред - это болезнь, и вот цель литературы (то есть бреда) выявить в бреде (то есть в самой себе?) созидание здоровья. Пожалуйста, не переключайтесь, дальше интересно.

  Оказывается, Льюис Кэролл был тем ещё философом, ученым, ведь «Алиса» это про то, как героиня «творит поверхности». В главе о Кэролле есть совершенно прекрасная цитата, которая звучит немного укором в сторону гуманитариев: Математика чужда злу, поскольку она устанавливает поверхности и успокаивает мир, мешанина которого в глубине представляет, по-видимому, опасность: Кэрролл-математик, или Кэрролл-фотограф. Но мир глубин все еще бушует под поверхностью и грозится ее уничтожить: даже распластанные и развернутые чудовища преследуют нас.

  Кэролл любил запутать, любил бессмыслицу и не скрывал этого (читай поэму про Снарка, точнее лучше не читай, ибо это запутанней Делёза). Снарка при пассаже о бессмысленности Делёз впрочем не трогает, останавливаясь в основном на Алисе, что выглядит странно и даже обидно  - потому что эта глава ужасно короткая. Бессмыслице Кэролла Делёз дает шанс на то, чтобы с ее помощью писатель охватил вселенную.  В отличие от остальных, о ком пойдет речь далее.

  Очень интересно, но мало и здесь, и далее – вот Делёз только вроде бы начал про зазеркалье и кэролловские безобразия в книжках, как тут же нужно перетечь в черно-белый «Фильм» сценариста Сэмьюэла Беккета, где снимался Бастер Киттон, оставшийся в истории как «фильм о глазе», или фильм про воспринимаемое и того, кто воспринимает. Размышляя про «Фильм», Делёз заканчивает на Платоне, чтобы в следующей главе перейти к Канту, а дальше переходить от темы к теме между главами, которые – и это действительно невозможно уразуметь без подготовки, - никак между собой не связаны, по какому принципу цепляются друг за друга эти куски, вряд ли даже паззла? За мазохистским Мазохом будет следовать фрагментарный Уитмен вместе со своим удивительным утверждением, что письмо в Америке от природы конвульсивно - и с этим соглашается Делёз, говоря, что мир это лоскутное одеяло (а метафора про листья травы была бы круче). Возвращаясь к вопросу про порядок глав, и почему после Уитмена будет глава про детей, а почему за Кэроллом будет Беккет, так потому, что у Кэролла тема зеркал перетекает в то, что в «Фильме» Бекетта герой зеркал избегает, потому что если он посмотрит в них, то познает себя, а дети - тоже мыслят фрагментарно (видимо, прямо как Уитмен), мыслят мир как карту.

  Поскольку Делёз рассуждает тут про писателей, писательство, литературу и язык, то не в одной главе встретится мысль и про то, что писатели – они вроде бы едва ли не колдуны с гадалками, удаляются черпать из космоса видения, чтобы потом написать Роман или что-то великое. Заметно, что от бессмыслиц прочих Делёз с куда большим интересом собирается рассказать нам о патафизике  и ее отце Альфреде Жари, который как раз очень охотно заглядывал за тот край, а вдохновение черпал из (во всех смыслах) эфира, оттого ироничнее некуда звучит цитата про авторские видения: «Лучшие писатели наделены особыми условиями восприятия, которые позволяют им черпать или кроить эстетические перцепты как подлинные видения, расплачиваясь за это тем, что возвращаться приходится с красными глазами».

  Такую мысль можно найти как в главе первой, так и главе про Томаса Лоуренса, глава о котором начинается безо всякого пояснения с пустынь и арабов.

  Про это, к слову, отдельно. Ну вы же знаете Лоуренса. Тот парень, между нами говоря – герой, достойный если не книги, то уж сериал на Нетфликс про него снять должны: во-первых, он был человек-пароход, и писательством занимался, и войной, был шпионом, археологом, такой «плейбой, миллиардер, филантроп» очень невысокого роста из-за перенесенной в детстве болезни, который, как еще считают потомки, был геем, только это скрывал, но намекал всячески стихотворно. Про это пишет и сам Делёз, размышляя про пружины творчества. В разборе Лоуренса можно прийти к выводу, что писать тот начал не потому, что он что-то там с красными глазами черпал, а потому, что он очень любил писать про войну – «фабриковал реальность, а не ответствовал ей».

  Лоуренсу и его мемуарам «Семь столпов мудрости», Делёз посвящает куда больше времени, чем тому же Кэроллу, и сейчас будет интересно, отчего - хотя Кэролл как бы настоящий писатель, а Лоуренс - нет, он даже не философ, хотя может быть, в его заслугах не хватает только такой галочки. Лоуренс воевал в британских войсках, как известно, проявив там всякие тактические военные чудеса смекалки и сноровки (Лоуренс Аравийский!). После взятия города Акаба, Лоуренс собирался брать Сирию и Палестину. Делёз препарирует его следующим образом: «Лоуренс не лжет, и даже в удовольствии он испытывает всякого рода стыд в отношении арабов: стыд за то, что переоблачается, разделяет их нищету, командует ими, обманывает их... Он стыдится арабов, за арабов, перед арабами».

  Если читать про Делёза отдельно, посмотреть другие его статьи, в книгу про литературу логично не попавшие, известно, что Делёз в 1978 году писал в Le Monde гневное следующее: «Как палестинцы могут быть "подлинными партнерами" в мирных переговорах, если у них нет страны? Но как у них может быть страна, если ее у них отняли? Палестинцам никогда не оставляли иного выбора, кроме безоговорочного исхода. (...) И смерть палестинца не имеет ни такого интереса, ни такого воздействия, как смерть израильтянина».

  То есть, Лоуренс – тот человек, который весьма заметно поучаствовал в истории Османской империи, хуже того – некоторые считают, что именно благодаря ему на Востоке вспомнили, как вести подрывную войну и заниматься террором. Делёз с явным интересом пишет про Лоуренса – вроде бы, это эссе про его литературное отражение в мемуарах, однако эта форма (мемуары) позволяет касаться и его самого, хотя Делёз, разумеется, выше этого. Об этом он писал в другой своей работе «О преимуществе англо-американской литературы» - и тут наконец-то можно заподозрить некоторое несоответствие:

  «Послушать только, как известные критики говорят о сексуальных неудачах Клейста, об импотенции Лоуренса, о ребячестве Кафки или о девочках Кэрролла. Это просто отвратительно. И всегда с самыми лучшими намерениями: чем отвратительней представить жизнь, тем величественней покажется нам творчество. Тут уж точно не уловить жизненной силы, сквозящей в произведении. Она уже заведомо раздавлена».

  В любом случае не будем подозрительны. Можно ли считать «Критику и клинику» попыткой не раздавить жизненную силу в выбранных объектах анализа? Конечно. «Критика и клиника» - это очень, ОЧЕНЬ небольшая работа по объему, который несопоставим с затронутыми темами; нет уверенности, что такое впечатление происходит не из-за недостатка (моего) образования, но все здесь выглядит очень «шапочным». Вот ты пришел в кино и посмотрел шестнадцать трейлеров по 2 минуты каждый. Что там было в самих фильмах? Непонятно, надо посмотреть. Надо гуглить, ловить ускольщающий смысл, бессмыслицу. Главный тезис «Критики и клиники» по крайней мере ясен – литература есть здоровье, творчество – это путешествие, это становление, но не становление писателем, а кем-то другим. Прийти к таким выводам помогли нам главы о литераторах и философах, но помогли ли нам, или все-таки Делёзу? С одной стороны, читать «Критику и клинику» без остального Делёза – путешествие, в которое вряд ли есть смысл пускаться, с другой – вернёмся опять к самому автору – путешествие-это-становление.

  16

  217