Рецензия на книгу

Территория тьмы

Видиадхар Найпол

(0)

Ledi_Rovena
22 марта 2014
«Свой долг, хотя бы несовершенный, лучше хорошо исполненного, но чужого. Лучше смерть в своей дхарме, чужая дхарма опасна»
Бхагаватгита, глава III, 31
Это роман не об Индии, не о стране, не о её жителях, это не путевые заметки, не путевой дневник – это сплошное НЕ. Что же это за книга? По-моему, бесконечное путешествие автора по миру в безуспешных попытках найти самого себя.
Родившись в колониальном Тринидаде, в индийской семье высшей касты браминов, зарабатывавшей на хлеб тяжелым физическим трудом (дед писателя прибыл на остров в качестве сельскохозяйственного рабочего, получившего в качестве оплаты кусок земли), маленький мальчик вырос и после школы бежал с острова - в свободный мир – в Лондон.
Все перемешалось в этой семье: культура, обычаи, вера, устремления….

«Я перебрался в Лондон. Этот город давно уже сделался центром моего мира, и я приложил все усилия, чтобы попасть туда. И там я затерялся. Оказалось, что Лондон — вовсе не центр моего мира. Я ошибся; но отсюда бежать было уже некуда.»
В возрасте 30 лет он попадает в Индию, пытаясь посмотреть на неё непредвзято. Но вся его жизнь - запутанный клубок противоречий – национальных, социальных, политических. И чем больше он пытается разобраться в себе и окружающем мире, тем больше вязнет и запутывается…
Видиадхар Сураджпрасад говорит о том, что видит, ступив на индийскую землю, и тут же перескакивает на своих знакомых в Британии, вспоминает своё детство, разбирает литературные произведения - то соглашаясь, то споря с их авторами - с Р.Киплингом,С. Моэмом, У. Гастингсом, Дж.Тревельяном, У.Теккереем и пр.
Мучительно пытается определить, кто он - индиец в Европе или европеец в Индии. В своих высказываниях, комментариях, портретах встреченных людей неизбежно проскальзывает надменность потомственного брахмина и неуверенность европейца; желание разобраться превращается в навешивание ярлыков. Выводы жёстки, а эмоции противоречивы.
Словно лучом прожектора он выхватывает какие-то эпизоды из жизни, с некоей бравадой говорит о том, о чем не принято говорить (см. цитату в конце).
Зачем? Весь роман похож на сцену самобичевания с последующим раздиранием заживающих ран.
Автор переходит от оправдания к негодованию и обратно. Восхваляет и осуждает европейцев и индийцев, показывая всё многообразие последних: например, сикх, сам индиец, ненавидит и презирает других жителей Индии, называет их дрянью и мартышками…
Автор иногда сочувствует и сопереживает тем, кого встречает, но на следующей странице начинает презирать. Жажда прикоснуться к истокам сменяется брезгливой миной.

«Индия закончилась только двадцать четыре часа назад. Это было путешествие, которого, возможно, не следовало совершать; оно раскололо мою жизнь надвое. «Напиши мне сразу же, как только окажешься в Европе, — просил меня один друг-индиец. — Мне интересны твои самые свежие впечатления». Теперь я уже не помню, что написал тогда. Письмо вышло бурным и бессвязным; но — как и все, что я писал об Индии, — оно не изгнало никаких бесов.»
Автор покидает Индию с нескрываемым чувством облегчения и неким чувством вины.
С такими же чувствами и я закрыла последнюю страницу.
ОСТОРОЖНО, ниже цитата, вызывающая культурный шок:

"В Гоа вам, пожалуй, захочется совершить ранним утром прогулку по проспекту, обнесенному балюстрадой и идущему вдоль реки Мандови. А двумя метрами ниже, у кромки воды, насколько хватает взгляда, вытянулась, словно полоса водорослей, колыхающихся у берега, цепочка людей, сидящих на корточках. Для жителей Гоа, как когда-то для жителей императорского Рима, испражнение — разновидность общественного досуга: они садятся поближе друг к другу, переговариваются между собой. Справив нужду, они приближаются к воде — все еще со спущенными штанами, с голой задницей — и моются. Потом возвращаются на проспект, садятся на велосипеды или в машины и едут себе дальше. Вся прибрежная полоса загажена; прямо среди экскрементов разделывают и режут рыбу, которую выгружают из лодок.
Индийцы испражняются повсюду. В основном — возле железнодорожных рельсов. Но испражняются они и на пляжах, испражняются в горах, испражняются на речных берегах, испражняются на улицах — и никогда не ищут укрытия.
Об этих присевших на корточки людях — которые для путешественника вскоре делаются столь же вечными и символичными, что и «Мыслитель» Родена, — никогда не говорят; о них никогда не пишут; их не упоминают в романах и рассказах; они не фигурируют в художественных и документальных фильмах. Можно счесть это умолчание частью допустимого намерения приукрасить действительность. Но правда состоит в том, что индийцы просто не замечают этих присевших людей и даже могут совершенно искренне отрицать их существование: такая коллективная слепота проистекает из индийского страха перед скверной и порожденного им убеждения, что индийцы — самый чистоплотный народ в мире. Религия предписывает им ежедневное омовение. Это предписание лежит в основании всего свода поведения; издревле разработаны подробнейшие правила касательного того, как уберечь себя от всех мыслимых скверн. Существует один-единственный «чистый» способ справить нужду; при совокуплении разрешается пользоваться только левой рукой; пищу следует брать только правой рукой. Все это тщательно расписано и освящено. Поэтому замечать испражняющихся людей — значит, искажать картину мира; если ты их видишь, значит, не умеешь разглядеть за этим правду."
22 понравилось
21
926

Комментарии 21

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Территория тьмы

Видиадхар Найпол

(0)

Ledi_Rovena
22 марта 2014
«Свой долг, хотя бы несовершенный, лучше хорошо исполненного, но чужого. Лучше смерть в своей дхарме, чужая дхарма опасна»
Бхагаватгита, глава III, 31
Это роман не об Индии, не о стране, не о её жителях, это не путевые заметки, не путевой дневник – это сплошное НЕ. Что же это за книга? По-моему, бесконечное путешествие автора по миру в безуспешных попытках найти самого себя.
Родившись в колониальном Тринидаде, в индийской семье высшей касты браминов, зарабатывавшей на хлеб тяжелым физическим трудом (дед писателя прибыл на остров в качестве сельскохозяйственного рабочего, получившего в качестве оплаты кусок земли), маленький мальчик вырос и после школы бежал с острова - в свободный мир – в Лондон.
Все перемешалось в этой семье: культура, обычаи, вера, устремления….

«Я перебрался в Лондон. Этот город давно уже сделался центром моего мира, и я приложил все усилия, чтобы попасть туда. И там я затерялся. Оказалось, что Лондон — вовсе не центр моего мира. Я ошибся; но отсюда бежать было уже некуда.»
В возрасте 30 лет он попадает в Индию, пытаясь посмотреть на неё непредвзято. Но вся его жизнь - запутанный клубок противоречий – национальных, социальных, политических. И чем больше он пытается разобраться в себе и окружающем мире, тем больше вязнет и запутывается…
Видиадхар Сураджпрасад говорит о том, что видит, ступив на индийскую землю, и тут же перескакивает на своих знакомых в Британии, вспоминает своё детство, разбирает литературные произведения - то соглашаясь, то споря с их авторами - с Р.Киплингом,С. Моэмом, У. Гастингсом, Дж.Тревельяном, У.Теккереем и пр.
Мучительно пытается определить, кто он - индиец в Европе или европеец в Индии. В своих высказываниях, комментариях, портретах встреченных людей неизбежно проскальзывает надменность потомственного брахмина и неуверенность европейца; желание разобраться превращается в навешивание ярлыков. Выводы жёстки, а эмоции противоречивы.
Словно лучом прожектора он выхватывает какие-то эпизоды из жизни, с некоей бравадой говорит о том, о чем не принято говорить (см. цитату в конце).
Зачем? Весь роман похож на сцену самобичевания с последующим раздиранием заживающих ран.
Автор переходит от оправдания к негодованию и обратно. Восхваляет и осуждает европейцев и индийцев, показывая всё многообразие последних: например, сикх, сам индиец, ненавидит и презирает других жителей Индии, называет их дрянью и мартышками…
Автор иногда сочувствует и сопереживает тем, кого встречает, но на следующей странице начинает презирать. Жажда прикоснуться к истокам сменяется брезгливой миной.

«Индия закончилась только двадцать четыре часа назад. Это было путешествие, которого, возможно, не следовало совершать; оно раскололо мою жизнь надвое. «Напиши мне сразу же, как только окажешься в Европе, — просил меня один друг-индиец. — Мне интересны твои самые свежие впечатления». Теперь я уже не помню, что написал тогда. Письмо вышло бурным и бессвязным; но — как и все, что я писал об Индии, — оно не изгнало никаких бесов.»
Автор покидает Индию с нескрываемым чувством облегчения и неким чувством вины.
С такими же чувствами и я закрыла последнюю страницу.
ОСТОРОЖНО, ниже цитата, вызывающая культурный шок:

"В Гоа вам, пожалуй, захочется совершить ранним утром прогулку по проспекту, обнесенному балюстрадой и идущему вдоль реки Мандови. А двумя метрами ниже, у кромки воды, насколько хватает взгляда, вытянулась, словно полоса водорослей, колыхающихся у берега, цепочка людей, сидящих на корточках. Для жителей Гоа, как когда-то для жителей императорского Рима, испражнение — разновидность общественного досуга: они садятся поближе друг к другу, переговариваются между собой. Справив нужду, они приближаются к воде — все еще со спущенными штанами, с голой задницей — и моются. Потом возвращаются на проспект, садятся на велосипеды или в машины и едут себе дальше. Вся прибрежная полоса загажена; прямо среди экскрементов разделывают и режут рыбу, которую выгружают из лодок.
Индийцы испражняются повсюду. В основном — возле железнодорожных рельсов. Но испражняются они и на пляжах, испражняются в горах, испражняются на речных берегах, испражняются на улицах — и никогда не ищут укрытия.
Об этих присевших на корточки людях — которые для путешественника вскоре делаются столь же вечными и символичными, что и «Мыслитель» Родена, — никогда не говорят; о них никогда не пишут; их не упоминают в романах и рассказах; они не фигурируют в художественных и документальных фильмах. Можно счесть это умолчание частью допустимого намерения приукрасить действительность. Но правда состоит в том, что индийцы просто не замечают этих присевших людей и даже могут совершенно искренне отрицать их существование: такая коллективная слепота проистекает из индийского страха перед скверной и порожденного им убеждения, что индийцы — самый чистоплотный народ в мире. Религия предписывает им ежедневное омовение. Это предписание лежит в основании всего свода поведения; издревле разработаны подробнейшие правила касательного того, как уберечь себя от всех мыслимых скверн. Существует один-единственный «чистый» способ справить нужду; при совокуплении разрешается пользоваться только левой рукой; пищу следует брать только правой рукой. Все это тщательно расписано и освящено. Поэтому замечать испражняющихся людей — значит, искажать картину мира; если ты их видишь, значит, не умеешь разглядеть за этим правду."
22 понравилось
21
926

Комментарии 21

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.

Рецензия на книгу

Территория тьмы

Видиадхар Найпол

(0)

Ledi_Rovena
22 марта 2014
«Свой долг, хотя бы несовершенный, лучше хорошо исполненного, но чужого. Лучше смерть в своей дхарме, чужая дхарма опасна»
Бхагаватгита, глава III, 31
Это роман не об Индии, не о стране, не о её жителях, это не путевые заметки, не путевой дневник – это сплошное НЕ. Что же это за книга? По-моему, бесконечное путешествие автора по миру в безуспешных попытках найти самого себя.
Родившись в колониальном Тринидаде, в индийской семье высшей касты браминов, зарабатывавшей на хлеб тяжелым физическим трудом (дед писателя прибыл на остров в качестве сельскохозяйственного рабочего, получившего в качестве оплаты кусок земли), маленький мальчик вырос и после школы бежал с острова - в свободный мир – в Лондон.
Все перемешалось в этой семье: культура, обычаи, вера, устремления….

«Я перебрался в Лондон. Этот город давно уже сделался центром моего мира, и я приложил все усилия, чтобы попасть туда. И там я затерялся. Оказалось, что Лондон — вовсе не центр моего мира. Я ошибся; но отсюда бежать было уже некуда.»
В возрасте 30 лет он попадает в Индию, пытаясь посмотреть на неё непредвзято. Но вся его жизнь - запутанный клубок противоречий – национальных, социальных, политических. И чем больше он пытается разобраться в себе и окружающем мире, тем больше вязнет и запутывается…
Видиадхар Сураджпрасад говорит о том, что видит, ступив на индийскую землю, и тут же перескакивает на своих знакомых в Британии, вспоминает своё детство, разбирает литературные произведения - то соглашаясь, то споря с их авторами - с Р.Киплингом,С. Моэмом, У. Гастингсом, Дж.Тревельяном, У.Теккереем и пр.
Мучительно пытается определить, кто он - индиец в Европе или европеец в Индии. В своих высказываниях, комментариях, портретах встреченных людей неизбежно проскальзывает надменность потомственного брахмина и неуверенность европейца; желание разобраться превращается в навешивание ярлыков. Выводы жёстки, а эмоции противоречивы.
Словно лучом прожектора он выхватывает какие-то эпизоды из жизни, с некоей бравадой говорит о том, о чем не принято говорить (см. цитату в конце).
Зачем? Весь роман похож на сцену самобичевания с последующим раздиранием заживающих ран.
Автор переходит от оправдания к негодованию и обратно. Восхваляет и осуждает европейцев и индийцев, показывая всё многообразие последних: например, сикх, сам индиец, ненавидит и презирает других жителей Индии, называет их дрянью и мартышками…
Автор иногда сочувствует и сопереживает тем, кого встречает, но на следующей странице начинает презирать. Жажда прикоснуться к истокам сменяется брезгливой миной.

«Индия закончилась только двадцать четыре часа назад. Это было путешествие, которого, возможно, не следовало совершать; оно раскололо мою жизнь надвое. «Напиши мне сразу же, как только окажешься в Европе, — просил меня один друг-индиец. — Мне интересны твои самые свежие впечатления». Теперь я уже не помню, что написал тогда. Письмо вышло бурным и бессвязным; но — как и все, что я писал об Индии, — оно не изгнало никаких бесов.»
Автор покидает Индию с нескрываемым чувством облегчения и неким чувством вины.
С такими же чувствами и я закрыла последнюю страницу.
ОСТОРОЖНО, ниже цитата, вызывающая культурный шок:

"В Гоа вам, пожалуй, захочется совершить ранним утром прогулку по проспекту, обнесенному балюстрадой и идущему вдоль реки Мандови. А двумя метрами ниже, у кромки воды, насколько хватает взгляда, вытянулась, словно полоса водорослей, колыхающихся у берега, цепочка людей, сидящих на корточках. Для жителей Гоа, как когда-то для жителей императорского Рима, испражнение — разновидность общественного досуга: они садятся поближе друг к другу, переговариваются между собой. Справив нужду, они приближаются к воде — все еще со спущенными штанами, с голой задницей — и моются. Потом возвращаются на проспект, садятся на велосипеды или в машины и едут себе дальше. Вся прибрежная полоса загажена; прямо среди экскрементов разделывают и режут рыбу, которую выгружают из лодок.
Индийцы испражняются повсюду. В основном — возле железнодорожных рельсов. Но испражняются они и на пляжах, испражняются в горах, испражняются на речных берегах, испражняются на улицах — и никогда не ищут укрытия.
Об этих присевших на корточки людях — которые для путешественника вскоре делаются столь же вечными и символичными, что и «Мыслитель» Родена, — никогда не говорят; о них никогда не пишут; их не упоминают в романах и рассказах; они не фигурируют в художественных и документальных фильмах. Можно счесть это умолчание частью допустимого намерения приукрасить действительность. Но правда состоит в том, что индийцы просто не замечают этих присевших людей и даже могут совершенно искренне отрицать их существование: такая коллективная слепота проистекает из индийского страха перед скверной и порожденного им убеждения, что индийцы — самый чистоплотный народ в мире. Религия предписывает им ежедневное омовение. Это предписание лежит в основании всего свода поведения; издревле разработаны подробнейшие правила касательного того, как уберечь себя от всех мыслимых скверн. Существует один-единственный «чистый» способ справить нужду; при совокуплении разрешается пользоваться только левой рукой; пищу следует брать только правой рукой. Все это тщательно расписано и освящено. Поэтому замечать испражняющихся людей — значит, искажать картину мира; если ты их видишь, значит, не умеешь разглядеть за этим правду."
22 понравилось
21
926

Комментарии 21

Ваш комментарий

, чтобы оставить комментарий.