Рецензия на книгу

• 

  eraserhead

  10 февраля 2014

  Непонятно, что можно сказать о книге, которую лучше всего проживать, а не анализировать, ее и читать-то сложно иначе как на пределе читательской скорости. По крайней мере я так и делал с первой, как только распознал себя в одном из героев, и до самой последней страницы, с удивлением узнавая себя в еще и еще одном представителе семейства Ламбертов.
  Повествовательную технику Франзена считают приличествующей большому роману 19 века, а самого автора сравнивают с Львом Толстым - так глубоко и с таким чувством он заглядывает в каждого из своих персонажей. Но сюжет "Поправок", в отличие от больших романов Толстого, не связан ни с взрывающим жизнь событием, ни с духовным откровением, ни с экстатическими опытами. Это скорее история неврозов каждого из пяти членов семейства с американского Среднего Запада, любовно рассказанная словно бы их семейным психологом или горничной (которых, конечно, у них никогда не было). Еще одним членом семейства Ламбертов, может быть, самым главным его главой является Средний Запад и вымышленный город Сент Джуд ("Святой Иуда - покровитель бесполезных дел").
  

  
  Тусклый предполуденный свет в оттепель конца зимы, застывшая тишина буднего дня в Сент-Джуде - как родители это выдерживают?! Вороны в кронах маслянисто-черных дубов сливались с деревьями. Небо ничуть не отличалось цветом от грязно-белой мостовой, по которой престарелые автомобилисты Сент-Джуда, не превышая вгоняющий в сон предел скорости, ползли по своим делам: кто к супермаркетам, где на толевых крышах стояли озерца талой воды, кто на сквозную магистраль, которая вела мимо складских дворов с огромными лужами, мимо государственной психиатрической клиники, ретрансляционных мачт, исправно снабжавших эфир мыльными операми и игровыми шоу, кто к кольцевым автодорогам (за ними тянулись укрытые тающим снегом сельские просторы, где грузовики вязнут в глине по самую ось, в лесах постреливают из 22-го калибра, а по радио передают лишь евангельские проповеди да гитарный перезвон), кто в спальные пригороды, где все окна светятся одинаковым бледным светом, пожухлые лужайки оккупированы белками, две-три давно забытые пластиковые игрушки вросли в грязь и почтальон насвистывает ирландские мелодии и в сердцах захлопывает каждый ящик сильнее, чем следует, ведь в этот мертвый час, в этот мертвый сезон недолго и свихнуться от цепенящей тишины.

  
  В сонном мире провинциального американского городка с неопределенным, "средним" климатом, живут люди с будто бы заранее проданными мечтами. Альфред - глава семьи, чей хмурый, даже злобный стоицизм роднит его с героем Клинта Иствуда в "Гран Торино", не выходит в жизнь без пригоршни цитат Шопенгауэра, он тиран, дрожащими руками старающийся удержать свой рассудок в тисках, презирающий жизнь во всех ее проявлениях, особенно когда она маячит тонкой полоской трусиков чирлидерши, разучивающей свои глупые па на школьном стадионе. Фигура Альфреда определяет жизнь каждого в этой семье, в основном все Ламберты так или иначе с ним сражаются, стараются одолеть, хотя сам даже не упирается рогом, а просто сидит, сжав кулаки, в своей "лаборатории", где моделирует жизнь и сам волен распоряжаться обстоятельствами, где уверен, что ничто не изменится без его ведома.
  

  
  Сознание путалось от усталости; Альфред присел на корточки, чтобы получше рассмотреть стул. Его кольнула мучительная горечь - мало того что Гари изготовил кособокий неуклюжий предмет, так ему еще понадобилась отцовская похвала, - но еще острее был ужас перед невозможностью сочетать сей примитивный объект с идеально точным образом электрического стула, который за ужином сложился у него в голове. Подобно непостижимой женщине из сна - Инид и одновременно не Инид, - стул, явившийся Альфреду в воображении, был, несомненно, электрическим и, несомненно, целиком состоял из палочек от мороженого. И, как никогда отчетливо, он подумал: а что, если все на свете "реальные" вещи по сути своей так же убого-изменчивы, как этот электрический стул? Быть может, вот сию минуту разум Альфреда совершает с реальным на вид деревянным полом ту же операцию, какую несколько часов назад проделывал с незримым стулом? Быть может, пол сделался полом лишь в умозрительной реконструкции. Разумеется, до некоторой степени природа пола неопровержима, деревянные детали определенно существуют и обладают измеримыми характеристиками. Однако есть и второй пол, отраженный в его голове, и Альфреда встревожила мысль, что осажденная со всех сторон "реальность", которую он защищает, на самом деле отнюдь не реальность конкретного пола в конкретной спальне, а реальность пола в его сознании, идея, лишенная всякой ценности, ничуть не лучше идиотских фантазий Инид.

  
  Перебирать поименно каждого члена семьи Ламбертов вряд ли имеет смысл, тем более, что все они - проекция Альфреда, упомяну лишь об одном, который мне наиболее близок. Отлично и не без иронии выписанный портрет неудачника в лице Чипа, мечтательного и чувственного оскандалившегося преподавателя университета, не дает мне покоя. Я, как и он, в детстве не сильно интересовался едой, а больше любил думать, удастся ли мне завтра как и сегодня весь урок незаметно смотреть, насколько высоко на сей раз у самой красивой девочки из нашего класса задерется юбка, когда она сядет за парту. Прикидывать в голове расстояние от одной границы в виде подола ее юбки и едва выглядывавших краев чулок, до другой, той, о которой я пока имел только самые смутные представления. Когда я стал взрослее, то подобные мысли часто служили мне своего рода альпинистскими крюками, которыми я цеплялся за реальность:
  

  
  Чип оборонительно скрестил локти на груди, одной рукой теребя в ухе стальную сережку-заклепку. Как бы напрочь не выдрать ее из уха - но даже самой острой боли, какой могли бы отозваться ушные нервы, будет недостаточно, чтобы привести его в чувство. Стоя у металлодетекторов, Чип наблюдал, как девушка с голубыми волосами обгоняет его родителей, студенточка, очень даже соблазнительная незнакомка с пирсингом на губах и бровях. Внезапно ему подумалось: если бы он мог быстренько трахнуть эту девицу, то набрался бы решимости для встречи с родителями, а если бы мог трахать ее каждую минуту, то продержался бы до самого конца их визита.

  
  До конца расшифровать метафору названия мне не позволяет практически совершенное отсутствие эрудиции. В английском варианте роман называется "Corrections", и во всяких биржевых сводках, звучащих на русском, это явление обычно называют "незначительные корректировки". Действительно, незначительные корректировки. Венчающее текст событие похоже на вопль хорошо завернутого в полиэтилен тела, волны едва чувствуются, незначительные волны, но ужас весь виден как на ладони. И когда последняя нота звенящего ужаса затихает, хочется облегченно вздохнуть, будто бы ты дожил, дотерпел до того, когда тяжкое бремя наконец сброшено и можно приступить к тому, что ты пока видел только из окна, к тому, что делают в основном посторонние - к жизни.

  15 понравилось

  0

  491