Карандаш плотника
Мануэль Ривас
0
(0)
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Мануэль Ривас
0
(0)

«Каждый человек и каждый предмет испытывают острую потребность рассказать свою историю, иногда за этим кроется отчаяние» (М. Ривас)
Это было очень достойное чтение, местами пронзительное до боли в сердце, местами отстраненно философичное, с хорошими метафорами и поэтическими отсылками. Мне такие книги нравятся в принципе, даже если они не всегда удачно написаны, но в данном случае все было «за», и теперь я точно знаю: «галисийский магический реализм» автора - это однозначно мое.
Тридцатые годы XX века, диктатура Франко, страшнейшие репрессии, от которых некуда деться, поскольку вся страна – тюрьма, нищета, голод, страх и… любовь, милосердие, благоговение перед жизнью. В книге звучат разные голоса плотников и поэтов, убитых и «доселе живых», хотя непосредственным рассказчиком выступает, по сути, только Эрбаль со своим карандашом плотника и фантомной болью то ли стыда, то ли отчаяния от того, что так и не смог быть самим собой – тюремный надзиратель, одержимый, завороженный чужой жаждой жизни перед лицом смерти, недоступной ему формой существования в своей внутренней гармонии во внешнем хаосе, способностью быть и оставаться основанием, причиной и следствием самого себя, своих поступков, автором своей собственной философии.
Зависть, ненависть, жестокость, раздираемость на части безотказно удовлетворяемым мортидо и неутоляемым либидо, и одновременно попытка что-то понять и что-то перенять у доктора Да Барки, почувствовать, каково это – быть им, мучительны и незабываемы для Эрбаля, и эту свою амбивалентность, пронесенную сквозь всю жизнь, он пытается выговорить в разговоре с Марией да Виситасау. Она, конечно, так себе слушательница, но достойней для него собеседника и быть не может. Собственное убожество для него оказывается непреодолимым даже в старости, когда «итожишь то, что прожил», у него какой-то совершенно иной культурный код, чем у доктора Да Барки.
Книга насквозь печальная, горестная, страдающая, но в ней есть что-то франкловское, а потому она воспринимается не только с болью, но и с каким-то отчаянным финалистским вдохновением.