Рецензия на книгу

• 

  bookfriendlyc12 сентября 2022 г.

  Все мы вышли из гоголевской "Шинели"

  Следует вспомнить о времени, когда жил и творил выдающийся писатель Николай Васильевич Гоголь. Вся литература, по словам Эжена де Вогюэ, вышла из гоголевской "Шинели", тогда как Россия того времени донашивала петровские ботфорты.

  Повесть была написана в Петербурге на исходе 1842 года, зимой, во время правления императора Николая I. Из важных исторических событий за тот год произошло примерно ничего, а из литературных случился расцвет Гоголя. Николай Васильевич публикует поэму   "Мертвые души" , пьесу "Игроки" , переиздаёт значительно переработанного "Тараса Бульбу"  и выпускает сборник "Петербургские повести" , включающие в себя и "Шинель".

  Стиль самой повести — то ещё смешение жанров. Гоголь наводит настоящий гоголь-моголь. Здесь вам и анекдот, и триллер, и притча, и мистерия, и пародия. В то же время смешение жанров гармонично и целостно. Важные особенности повествования подчёркиваются откровенно барочным фоном — уж очень кучеряво описаны вроде бы незначительные детали, и очень уж их много.

  
  
  Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей.

  В таких вот условиях постепенно формируется, созревает проблема "маленького человека". Героями "Петербургских повестей" становятся люди невысокого положения, низкого происхождения, ничем не выдающиеся и не отличающиеся волевыми качествами. Маленький человек становится антиподом романтического героя, его образ как бы "заземляет" читателя, возвращает из мечтаний в реальность.

  Начатый Пушкиным в " Станционном смотрителе " и развитый Гоголем в "Петербургских повестях" сюжет о маленьком человеке совершил настоящую революцию в литературе, не меньшую, чем Сервантес  в "Дон Кихоте" . Традиция сочувствия горю простого человека, ничем не выдающегося ничтожества, прижилась в русской литературе как характерный её признак. Героев повестей, чьё унижение не может оставить читателей равнодушными, можно встретить в произведениях 264 Достоевского  (Яков Голядкин в "Двойнике"  и штабс-капитан Снегирёв в "Братьях Карамазовых" ), Чехова (Червяков в "Смерти чиновника"  и Беликов в "Человеке в футляре" ), Булгаков  (Коротков в "Дьяволиаде" ). Но всё же начало маленького человека в оформленном, целостном виде было положено в „Шинели“ образом Акакия Акакиевича Башмачкина.

  Почему я считаю, что Гоголь доработал концепцию маленького человека до целостного состояния. Обратимся к посмертию. Николай Васильевич показал обратную сторону никчемности, символически проявленную в призраке Акакия Акакиевича. Всеми обижаемый маленький и незаметный человек после смерти становится большим, злобным и очень заметным призраком, мстительным и жестоким. От него страдают не только прижизненные его обидчики, но и люди, никакого отношения к нему не имеющие. Акакий Акакиевич, чьё имя переводится с греческого как "беззлобный" (а тут — в квадрате), становится очень даже "какием", злобным (тоже в квадрате). Утрируя, Гоголь выделяет характерную для маленького человека двойственность.

  При жизни чиновник Башмачкин изъяснялся невнятно, междометиями, а после смерти его голос стал твёрд и грозен. Призрак носит преогромные усы, являет обществу свой кулачище, тогда как у Акакия Акакиевича таким мачизмом и близко не пахло. После жизни маленький человек как бы оказывается перевёртышем — смерть протагониста высвобождает антагониста. Угнетённый становится угнетателем, и в его власти хоть со всего общества сдёрнуть шинели, а, может быть, и надеть шинели на всех. Авторитаризм маленького человека, как черту, диаметрально противоположную маленькому и ничтожному, до Гоголя подметил ещё Гофман  в "Крошке Цахесе" , а уже потом, в середине XX века — Чаплин в своём фильме "Великий диктатор". Подавленная сила вырывается наружу с силой рвущего плотину потока — безжалостного и неразборчивого.

  Как-то не жалко становится теперь маленького человека. Наоборот, начинаешь взывать к защитникам: помогите…

  
  
  <…> поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом…

  Призрак перестаёт бесчинствовать, когда отбирает шинель того самого значительного лица, так несправедливо обошедшегося с ним. Не у грабителей, забравших шинель, а у того, кто олицетворяет Систему — важного, бесчеловечного бюрократа. Зрит в корень призрак, обирая причину Системы, повлекшей за собой горе бедного Акакия Акакиевича. Тень чиновника мстит и упокаивается, только завершив дело:

  
  
  А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!

  Мы узнаём, что значительное лицо даже "перевоспитывается", насколько он способен, начинает слышать людей. Маленький человек, преображаясь, меняет систему. "Вся надежда на пролов" — говорит Уинстон в "1984"   Оруэлла .

  Итак, маленький человек проявляет в повести важнейшую свою оборотную черту. Неважно — уравновешивается ли ощущение неполноценности комплексом превосходство или же речь идет просто о подавленных желаниях. Сила, о которой толкует Гоголь, несёт в себе множество сюрпризов.

  11

  1,5K