Отзывы о книге Воздушный стрелок
Tin-tinka22 июня 2022Немец в советском лагере
Удивительное обстоятельство - книга, рассказывающая о советских лагерях, о жизни немецкого военнопленного, оказалась весьма жизнеутверждающей, примиряющей и даже объединяющей народы. На своем примере автор показал, что война не должна разрушать связи между людьми, что противники на фронте не обязаны быть врагами в мирной жизни. Причем нельзя сказать, что автор «легко отделался», он попадал в весьма сложные ситуации, оказывался на грани смерти, но в нем нет ненависти или обиды, более того, ему удалось сохранить много добрых воспоминаний о советских людях и он пытается быть объективным, рассказывая про те или иные особенности жизни военнопленного.
Отношение властей по обе стороны фронта к военнопленным было разным. Для немцев был ясен факт, что на знамени идеологической войны Гитлера было начертано уничтожение коммунизма и его приверженцев, в то время как изданные в 1942 году Советской властью приказы были направлены на сохранение жизни пленным немцам. Соответствующие документы сегодня доступны каждому. Неоспорим, однако, и тот факт, что смысл этих приказов противоречил привычным в системе ГУЛАГ правилам обращения с невольниками. Заключенного соотечественника в этой системе рассматривали как товар, который рано или поздно сгниет, и с которым церемониться не приказывали. А тут тебе приказ, согласно которому с фрицами нужно обращаться по-другому.
Но вот что замечательно: с обеих сторон имело место проявление человечности простыми людьми, которые спасли жизнь и здоровье не одному пленному солдату. Я бы поставил памятник тем простым советским людям, которые мне лично и многим моим товарищам по плену облегчили жизнь. В то же время хотелось бы отдать должное и многим лицам руководящего состава лагерей, которые в своих действиях отличались гуманностью.
Данная книга состоит их трех весьма разных частей, первая из которых содержит рассказ о немецком юноше, о годах его учебы, о том, как он стал связистом и стал принимать участие в боевых налетах на СССР. Тут не так много подробностей о жизни в Германии, скорее небольшая зарисовка.
Родился я и вырос в одной маленькой деревушке в Центральной Германии, чьи жители почти без исключения работали на одном поместье и жили в домах, принадлежавших помещику. Они не были крепостными, однако зависели от работодателя в такой степени, что различие между их статусом и статусом крепостного было небольшим. Отец был учителем деревенской школы.
Работники из поместий не были членами партий их работодателей, но «морально» они должны были во время выборов ставить крестик напротив партии, к которой относился их хозяин. Кто этого не делал, мог рассчитывать на увольнение.
То, что наш отец был ранен пять раз и что его последнее ранение во время одного из боевых дозоров стоило ему ноги, нас не пугало. Эту жертву на благо «величия нашей отчизны» мы считали абсолютно оправданной, и я думаю, что мой отец считал так же.
Как нацисты поддерживали Гитлерюгенд, так и у консерваторов была своя молодежная организация «Шарнхорст» (по имени прусского генерала из 19-го века). Когда мне было 8–9 лет, то и я смог принимать участие в походах группы этой организации по выходным в близлежащем городе. Там мы играли в войну, поедали гороховый суп из полевой кухни и спали в сараях крестьян на соломе. То было прекрасное время.
Понятие «солдатский» проникло во все жизненные ситуации: иметь солдатскую осанку, чеканить солдатский шаг, держать себя по-солдатски, иметь солдатское чувство чести. О чести говорили много, но с возрастом я так до конца и не понял, что, собственно, это такое.
Я знал, что мой отец не мог терпеть Гитлера, хоть и находил часть его политики приемлемой. Это особенно касалось вопросов расторжения Версальского договора, который запрещал Германии иметь боевые самолеты, танки, крупные боевые корабли, подводные лодки и тяжелые орудия.
Раздевшись догола, каждый ученик представал перед комиссией и получал одну из 9 категорий, среди которых первая была «германская», а последняя — «негроидная». Мои оба брата получили 2-ю и 3-ю расовые категории. Я же получил 7-ю и чувствовал себя как отчисленный.
Вторая часть - наиболее интересная, на мой взгляд, потому что рассказывает о том, как был подбит немецкий самолет и как главный герой вместе со своей командой был захвачен русскими в плен. С удивлением юноша узнает, что не все, что ему внушалось, является правдой
Нам известно, что русские пленных не берут. Подвергают пыткам, а потом убивают безоружных противников. У каждого из нас есть по пистолету, и покончить с собой, — простое дело. Лучше покончить жизнь самоубийством, чем попасть в руки к этим зверям. Уже вынули пистолеты, но майор говорит: «Мне известно, что русские по отношению к пленным выполняют положения Женевского положения о сухопутной войне. Можно надеяться на человеческое обращение».
Во мне рушится вера в сложившиеся идеологические убеждения. Нам, фельдфебелям и рядовым, представляют противника зверским и жестоким существом, а штабным офицерам открывают правду об отношении к пленным.
Во время войны происходит множество жестоких нарушений, но автор призывает разбираться в причинах тех или иных событий. Например, будучи захваченными в плен, немцы были связаны и избиты, более того, их командир был серьезно ранен при попытке спастись от нападавших и скончался, не получив никакой медицинской помощи. Но надо отдать должное писателю, он далее приводит информацию, что захватившие их рыбаки накануне потеряли свои семьи, ведь фашистские бомбы были сброшены прямо на баржи, где жили жены и дети этих моряков, т.е. пытается понять и чувства людей, потерявших из-за фашистов своих родных. И, если верить автору, то за смерть «ценного языка» капитана, допустившего убийство пленного, отдали под суд.
Стоит отметить удивление, которое испытывал главный герои данной истории, когда встречал местных жителей и не только не видел ненависти на их лицах, но слышал добрые пожелания в свой адрес и ощущал миролюбивое любопытство окружающих.
Но все, наоборот, обращаются совершенно нормально с вопросами: — Вы кто, неужели немец? — Немец — Военнопленный? — Конечно. — А в плен как и где попали? Следует целый рассказ (смотри выше). — Живы ли родители? — Живы. — Есть ли жена и дети? — Нет. Прямо из школы в армию взяли. — Гитлер капут, скоро домой.
Этот стереотип «скоро домой» я впервые услышал на этом пароходе. Но это доброе пожелание преследовало нас военнопленных на всем пути плена вплоть до его реализации. Разве злой враг, имеющий в своей голове закоренелое желание «умри немецкая мразь», желал бы «скоро домой»? Нет.
«Скоро домой!», а передо мной лежали шесть долгих лет плена, но я никогда не забывал, что многие русские хранили в своей душе желание, чтобы я дожил до возвращения на родину. Эти два слова я не воспринимал как пустое утешение, но для меня они навсегда остались выражением добродушия и гуманности большинства русских людей. Если «скоро домой», то значит не надо поддаваться пессимизму, нужно смотреть вперед, в светлое будущее активно справляясь с трудностями положения. Спасибо тем, кто говорил мне «скоро домой!»
Приближаемся к небольшому поселку. Тут появляются дети, крича на бегу «Фрицы, Гансы», из изб выходят старухи, смотрят на эту толпу человеческого несчастья и по их щекам текут слезы. Вот она, русская душа. Быть может, что муж или сын пал на фронте от очереди именно этого немца, который проходит перед их глазами, а они его жалеют.
Хотя, конечно, встречалась и старушка, которая искала у немца рога и хвост, или же инвалид на костылях, который яростно выкрикивал что-то вслед фрицу.
Рассказывая о лагерях, автор отмечает, что условия в них во многом зависели от климата данного места, от ситуации с пропитанием в данном регионе (там, где население голодало, было странно ожидать иного в отношении военнопленных), а также непосредственно от начальства лагеря и наличия у них желания нажиться на заключённых и, наоборот, спокойное отношение к доп. заработку арестантов и поиску пропитания на стороне. Писатель отмечает, что везде лагерное начальство было замешено в расхищении того или иного государственного имущества, в том числе нарушались установленные нормами пайки, а заключенные были вынуждены умирать от голода. Но когда смертность выходила за рамки допустимого или выполнение плана сильно отставало от нормы, в лагеря направлялись комиссии, которые, установив факты нарушений, меняли начальство и исправляли ситуацию, отправляли ослабленных и больных заключенных на лечение.
Клаус Фритцше был в плену около 6 лет, сменил много лагерей, выполнял разнообразную работу, поэтому читать его историю весьма познавательно. Так же стоит отменить то, что выгодно отличало этого пленного от других: он стремился поскорее выучить русский язык и это помогло ему подняться на новую ступень лагерной жизни, занять руководящие позиции. Был он и бригадиром, и политработником, ведь активного молодого человека заметили и отправили в антифашистскую школу. Но с политикой у автора вышло все не очень хорошо, ведь, с одной стороны, принимая правильность марксистских идей, разделяя принципы социализма и весьма быстро убедившись в бесчеловечности фашизма, автор все же был против неискренности партийных работников. Заявляя на словах о важности критики и самокритики, на деле никто не допускал даже сомнений в своих действиях, а некая наивность и откровенность Клауса весьма сильно повредила его политической карьере. Но при этом не помешала ему стать мастером своего дела, добиться успеха в работе, ведь в лагерях хороших специалистов ценили. Тем более, что автору повезло встретить хороших начальников, для которых были важны реальные показатели работы, а не характеристика.
Отдельно стоит отметить, что не только о работе и о лагерном быте пишет автор, он уделяет внимание и романтическим переживаниям, ведь за годы содержания в лагере у него было несколько влюбленностей, а на старости лет ему довелось вернуться в Россию и вновь встретиться с теми, кто пленил его сердце в юности.
Третья же часть рассказывает о том, как вернувшись на родину, автор, благодаря навыкам, полученным в лагере, а главное из-за хорошего владения русским языком, смог найти себе достойную работу в ГДР и зарабатывать приличные деньги переводами технической литературы. Не стоит упускать из внимания и его огромную трудоспособность, ведь он совмещал несколько работ, обучение в институте, а также был готов рисковать. И вновь у него возникали сложности из-за столкновения с партией, но в целом все складывалось в его пользу и даже объединение Германии не повредило его финансовому благополучию.
Мои симпатии к SED базировались на пропагандируемой многопартийной системе. Ведь кроме SED, (социалистическая единая партия Германии — результат не совсем добровольного объединения коммунистов и социал-демократов), имелись и такие партии, как CDU (христианско-демократическая партия Германии), LDP (либерально-демократическая партия), BPD (крестьянская партия Германии) и NDPD (национал-демократическая партия Германии). И если кто-то ожидал, что каждая партия может по собственному усмотрению выдвигать своих кандидатов в народную палату ГДР, тот заблуждался. Партии «нежным» давлением советской стороны были объединены в один «выборный союз», к которому помимо упомянутых 5 партий, добавили еще и FDGB (свободные демократические профсоюзы), а также другие общественные организации. Этот выборный союз получил имя «Национальный фронт», а в избирательном бюллетене имелись только две возможности, а именно «Да» — за Национальный фронт, или «Нет» — значит, против него.
Правительство Ульбрихта издало в начале июня 1953 года распоряжение, согласно которого в определенных отраслях индустрии должны были подняться рабочие нормы. Это особенно тяжело отразилось на строителях, для которых предусмотрено было 20% повышение. Ужас! Снабжение продуктами питания и товарами первой необходимости было в ГДР после 8 лет окончания войны все еще недостаточным, в то время как в Западной Германии не было ни продовольственных карточек, ни каких-то брешей в обеспечении. В магазинах государственных торговых организаций дефицитные товары предлагались по далеко завышенным ценам, т. е. и в ГДР были почти все необходимые для нормальной жизни товары, но простой труженик за получаемую зарплату не мог позволить их себе купить. тут от рабочего класса потребовали, при тех же темпах работы получать еще меньше денег. Это было слишком. В рабочем классе начались брожения. Этим воспользовались находившиеся в Западной Германии передатчики оккупационных держав — США, Англии и Франции, а также лицензионные немецкие радиостанции, которые начали снабжать своих слушателей аргументами против норм повышения.
Однако народное восстание 17 июня 1953 года возымело для населения ГДР и положительные последствия: Внутренняя политика правительства SED приняла более человеческие черты. Отказ от безумного следования советскому социализму стал реальностью на несколько лет.
Через год международный конгресс холодильщиков проводил свой съезд в Копенгагене, т. е. в капиталистической загранице. Для этого мне необходим был международный паспорт. Но ввиду того, что ГДР западными державами не признавалась, то такой паспорт возможно было получить только в так называемом «Travel Board», чья штаб-квартира находилась в Западном Берлине.
Павел Николаевич Телегин рассказал, что в первые послевоенные годы население в основном жило на тех продуктах, которые давали личное хозяйство и лес. У всех были: корова, козы, гуси, куры, у всех был участок под картофель, капусту, огурцы и пр. Зато на колхоз работать ходили неохотно. Этому положению, по словам Телегина, положил конец Хрущев. Скот отобрали, заниматься огородничеством запретили. Живут люди сегодня хуже, чем в первые послевоенные годы! Вот и преимущества колхозного строя.
В результате я снова и снова признавался «ударником». В качестве высшего признания за мои успехи, я, враг партии, был награжден орденом Трудового знамени. Помимо этого я определенную часть своего рабочего дня посвящал повышению стажа.
Несмотря на все ограничения и недостатки социалистического хозяйства, я находился по сравнению со среднестатистической жизнью трудящихся «первого рабоче-крестьянского государства в истории Германии» на относительно привилегированном уровне. Побочные доходы от экспертиз по строительным изъянам, премий от использования моих патентов, а также как до этого, так и потом, благодаря переводам, все это позволяло иметь довольно «сытое» материальное благосостояние.
Однако меня, как и многих других граждан ГДР, беспокоило тревожное отставание нашей экономики. С середины 60-х годов ГДР набрала кредитов в западной валюте столько, что из-за непомерных отчислений на покрытие процентов возврат этих кредитов в обозримом будущем не предвиделся.
Западногерманские политики и акулы экономики были готовы предоставлять кредиты и дальше. Их целью было достижение такой сильной зависимости экономики ГДР от Запада, что это когда-нибудь смогло бы поставить вопрос о существовании ГДР вообще.
Попытки некоторых реформаторов из верховных органов СЕПГ и так называемого «блока партий», сформировать из ГДР действительно демократическое государственное образование, не удались не из-за нехватки политической воли реформаторов, а из-за неразрешимой задачи — защитить довольно отставшую социалистическую экономику от агрессивной конкуренции западногерманских предприятий.
То, что наши коллеги, выполнявшие ту же работу в Ганновере, получали в два раза и более, мы узнали намного позже. Новым сотрудником сразу было настойчиво внушено, что данные о зарплате каждого являются тайной предприятия. «Кто будет что-то говорить о зарплате других или сравнивать ее, тот будет уволен!» Было ли это с юридической точки зрения законно, мы спросить не отважились. Но когда шеф объявлял это распоряжение, его выражение лица было очень внушительным.
Пенсия. Ввиду того, что я достиг пенсионного возраста еще до воссоединения, то мне особо приятно было осознавать, что права пенсионеров бывшей ГДР будут уровнены с правами пенсионеров Федеративной Республики. Все это стало возможным благодаря решительности канцлера Хельмута Коля.
Свобода передвижения. Во времена ГДР нашими облюбованными целями проведения отпуска были Венгрия, Румыния и Болгария. Туда можно было отправиться и на своем «Траби» (уменьшительно-ласкательное от «Трабант», легкового автомобиля автопрома ГДР), не обременяя своим посещением турбюро. А вот Крым, черноморское побережье Кавказа, Центральная Азия и некоторые речные круизы по рекам Советского Союза относились уже к категории «дефицит». И если ты собрался предпринять путешествие в эти места, то ты должен Первое: Знать день, в который турбюро начинает продавать путевки, Второе: Вечером перед днем начала продаж путевок совершать паломничество к турбюро, прихватив с собой стул или табурет, чтобы провести в еще небольшой очереди ночь, Третье: Хорошо знать одну или одного сотрудника турбюро или Четвертое: Быть номенклатурным работником. Мне это однажды во время существования ГДР удалось.
Материальный уровень жизни. Он резко повысился после воссоединения. Постоянно бытовавшее в жизни граждан ГДР понятие «дефицит» вышло из употребления. Разнообразие предлагаемых товаров сначала нас смущало. Но скоро мы к нему привыкли. То, что можно было сейчас прийти в магазин и на полном серьезе сказать: «Я хотел бы купить автомобиль», мы о таком во времена ГДР не могли даже и мечтать. Тогда продавец автомобилей ответил бы вам: «Вы хотите меня одурачить?», или вызвал бы помощь из близлежащей психбольницы.
Безработица. Ее в ГДР не было, или, лучше сказать, не было видно. Истолковать это можно вопросом: «Чем отличается капиталистическая безработица от социалистической?» Ответ: «При капитализме безработные стоят за воротами фабрик и заводов, а при социализме они наоборот сидят на предприятиях». И в этом было много правды. В результате все возрастающей путаницы в снабжении материалами, народное хозяйство ГДР «блистало» холостым ходом.
Для создания единой экономической системы народное хозяйство должно было стать частным. И созданное для этого «Учреждение для приватизации народного хозяйства ГДР» видело в основном свою задачу в том, чтобы ликвидировать потенциальных конкурентов. И теперь мы имели сотни тысяч настоящих безработных, которые стояли за воротами фабрик. Страшный социальный спад. Меня эта катастрофа не коснулась. При хорошо оплачиваемой работе, у меня была еще и пенсия.
И вот мы, ГДР-овцы, получили эту другую демократию. На избирательных бюллетенях мы могли выбирать, куда нам ставить крестик, за какую партию мы решили проголосовать. Но что это были за типы, которые представляли выбираемую партию, судить мы не могли. В течение почти 20 летней жизни в объединенной демократической Федеративной Республике Германия я долго размышлял о «за» и «против» этой общественной системы. Итог… я безоговорочно присоединился к мнению Черчилля. Новая демократия была и есть не совсем осчастливливающим явлением.
Так что жизнь его сложилась весьма удачно, а знание русского языка было тем неоспоримым плюсом, который помог состояться его профессиональной карьере, за что он, видимо, благодарен СССР и, наверное, поэтому книга вышла настолько позитивной. Да и легкость авторского стиля и оптимизм, который поддерживал Клауса на протяжении всей жизни, делает данную историю весьма приятной для чтения.
Так что рекомендую ее тем читателям, которые любят биографии, интересуются советскими лагерями и жизнью военнопленных после окончания войны.
70 понравилось633
Комментарии 25
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Спасибо, Галя. Действительно было бы интересно прочитать мемуары с той стороны. Взял на заметку
Правильно ли я понимаю, что эта нацистская мразь заявляет, что в нацистских концентрационных лагерях были "люди" - нацисты, которые проявляли человечность к Советским пленным? А его антисталинизм как и его приглашение в СССР в 1962 году понятны, достаточно сказать, что этому нацистскому преступнику дали свободно и безбедно существовать в ГДР, во время правления Хрущева и сопоставить это с тем, что Хрущев говорил о Сталине на ХХ-м съезде. Политика антисталинизма с подачи Хрущева проникала во все соцстраны, а эта нацистская мразь была лишь исполнителем, по приказу вставлявшему антисталинизм в свои опусы, которые без этого и не издавали бы. Его и сейчас издают исключительно за антисталинизм. А впрочем - они все были милыми людьми, не убивали, работали исключительно медсестрами и радистами на Восточном фронте, только вот кто уничтожил 27 миллионов Советских людей, большинство из которых были мирными жителями? Ах да, я и забыл ведь их всех заставил проклятый Гитлер. Как же убрать вашу наивность, читатель?))))
Вот сейчас читаю про американские лагеря и думается, ну чем русские могли быть хуже? А здесь вижу, что даже "благодарен СССР", знание русского языка и всё такое... Хотела после этой книги почитать, а что там у "кровавых советов", а тут ты рецензию написала) Ох уж эти мифы про русских... что уж там говорить, если и среди наших сограждан есть готовые активно их раздувать.
Лагерь Табола располагался непосредственно на берегу главного русла Волги в ее дельте. Зона лагеря ограждена колючей проволокой только по суше. Доступ к воде свободен. В зоне четыре здания: большой рубленый дом с большим и единственным помещением, где живет сотня румын, две будки из досок, каждая с нарами на 8 человек; в них живут немцы, к которым теперь присоединяемся и мы. Кроме того, есть рубленый дом поменьше, в котором находится кухня, столовая и медпункт.
Большинство пленных работает на колхозных полях, где выращивают помидоры, дыни, арбузы, огурцы и капуста. Самые сильные и здоровые из румын выполняют тяжелую работу береговых рыбаков. Они забрасывают длинные неводы в море, а затем вытягивают их на берег.
Лагерь от Астрахани в 20 км, а самая близкая поликлиника — в городе. Она обслуживала астраханских жителей и население пригородных объектов. Для обслуживания немецких пленных в лагере пришлось выделять медперсонал, в то время как из-за нехватки врачей на фронте погибали свои раненые без медицинской помощи. Нередко в медпункт лагеря приходили граждане из деревни Табола с просьбой о лечении.
А вот что меня удивило. Утром ко мне обращается дежурный офицер с вопросом: «Сколько у вас неработоспособных?» Считаю по пальцам и отвечаю. Лейтенант благодарит, салютует и уходит. Это уже трудно понять. Он, по сути, мой тюремщик, а относится ко мне как к равноправному человеку. А он ведь воевал, был тяжело ранен, у него нет правой руки, т. Е. он стал инвалидом в результате боевых действий. Я — представитель противника, пришедший на его землю. Просто не понять!
Здесь, в Таболе — деревенская идиллия по сравнению с другими лагерями. Кормили досыта, на работе никто никого не подгонял, все мы прилично одеты, обращение человеческое, даже с дружественным нюансом, чувствовалось уважение даже к пленным противникам.
Вечерами сидели мы вокруг костров и, кушая, беседовали. Никто из начальства нам при этом не докучал. Купаться было запрещено, но страстно за выполнением этого приказа никто не следил. Поэтому после вечерней проверки мы ходили купаться в Волге.
Причем это заслуга Мейера.[ политработник лагеря — лейтенант Мейер] Он лично контролировал выдачу и закладку продуктов в кухне. Не допускал воровства питания на сторону или «по блату». Питание, что получали пленные, было очень близко к положенному пайку. Утром полкило каши разных видов круп с подсолнечным маслом и 200 г. Хлеба; в обед 3 блюда: 1 литр супа с бараниной или рыбой, полкило каши, 200 г. Хлеба и компот из сухофруктов, на ужин — опять 1 литр супа и хлеб. Привозившие продукты обогащались, очевидно, рыбой нашего улова.
Обессиленные люди погибали главным образом от дизентерии и инфекционных заболеваний. Такая была обстановка в лаготделении 108–1 в Красноармейске, когда я прибыл туда 1 ноября 1943 года.
Следует подчеркнуть тот факт, что определенные круги немецких и румынских ВП содействовали разбазариванию продовольственных ресурсов, лично имея при этом определенную выгоду.
Условия работы были тяжелые, но все еще сносные.
Быть принятым на работу в рембазе считалось в какой-то степени привилегией. Все члены коллектива являлись специалистами, и суточный рацион хлеба отмерялся по заслугам: 1000 граммов!
В середине ноября в лагере прекратилась подача воды по водопроводу. Колодца в лагере не было, воду для кухни привозили в цистернах, баня перестала работать, и единственным средством для удаления с человеческого тела этого черного отложения был бензин.
Доставать в Рембазе бензин было сравнительно просто, и никто из надзирающего персонала не смотрел на ежедневный процесс наполнения канистр и бутылок бензином для чистки лица и рук. Побочные эффекты подобной гигиены не заставили себя ждать: обезжиривание кожи, образование трещин, воспалений, появление язв. Еще хуже были результаты от бездействия бани и дезинфекции, вспышки педикулеза.
На совместных вечерних посиделках в самом помещении я принимал участие, но спать, на выделенном мне месте, был не в состоянии. Причиной была не отравленная атмосфера, а клопы, которые по численности соревновались со вшами. В течение примерно двух с половиной месяцев я спал в холодном коридоре, лежа вместо матраца на ватной куртке и накрываясь военной шинелью. Скручивался как улитка и мерзнул как собака, но спал и мерзнул без жадных укусов клопов, которые вкус моей крови ценили очень высоко.
Немецкий персонал склада предлагал желающим отпустить соответствующий товар для продажи на собственный риск. Оптовый торговец (кладовщик) торговал с единственным риском быть пойманным при выпуске товара со склада. Риск был минимальный, потому что надзирающее лицо советской стороны воровало наравне с немцами.
Пара хороших ботинок — 1 килограмм хлеба, пара сапог без изъянов — 2 кг хлеба, зимняя шинель — 2 кг, шуба — 4 кг. Труженики рембазы получали 1 кг ежедневно, значит, для вступления в торговую систему сначала надо было накопить вклад, отдавая оптовому торговцу, скажем, по 200 г хлеба в течение десяти дней. Вот и получил он пару сапог. Первый шанс провала — это кража в жилом корпусе. Есть товарищи, которые крадут все, что под руки попадает.
А если кто и накопил запасы под подушкой, то их обязательно украдут, причем сделают это члены самоуправления из числа военнопленных, которые на работу не выводились и имели неограниченные возможности для «контроля» помещений в жилых корпусах. Стопроцентная прибыль оставалась только у кладовщиков, которые жили сытыми по крайней мере все мое время пребывание в этом лагере.
Последствия нагрузок 24 декабря не заставили долго себя ждать. Сильные простуды, кашель, грипп и дизентерия распространились подобно эпидемии. До нового 1944 года мне удавалось держаться в стороне от этих мучений. Утром 1 января на проходной для вывода на работу собрались бригады численностью не более 50 % списочного состава. На сборочном конвейере отсутствовали самые важные специалисты, сборка стояла, значит, с подсобных мастерских не поступило деталей и узлов.
Смертность среди военнопленных лагеря № 108–1 в декабре и январе поднялась на невиданные высоты. Точные цифры до нас, рядовых пленных, не доходили, а по слухам, снижение списочного состава равнялось около одной трети исходного числа от осени 1943 года. У меня все более заметно в нормальной работе отказывали внутренние органы — особенно печень и двигатель кровооборота — сердце. Отеки появились страшные. В течение рабочей смены постоянно стояли 9–10 часов, плюс марш с лагеря на завод и обратно — 2 часа. Вечером отекали голени, диаметр которых увеличивался до того, что снять брюки не удавалось.
Во-первых «комиссия из Москвы» таковая, как мы выяснили позже, появлялась в лагере тогда, когда фактическое убывание списочного состава пленных превышало какую-то допустимую норму, или же если показатели труда сильно не соответствовали ожиданиям.
Один из немецких поваров, в какой-то степени владевший русским языком, слышал, что ему ответил генерал. Эти слова стали в лагере крылатыми: «В том, что суп сегодня вкусный и питательный у меня нет сомнений. А что в котлах было раньше, вижу по состоянию фрицев».
Прошел медосмотр и я, результат — «дистрофия II» при весе 46 кг. И сотворилось чудо! Дистрофиков сосредоточили в специальном корпусе и стали кормить нас приблизительно по тем нормам, к которым я без труда привык под Астраханью. Перед новосельем прошли баню и дезинфекцию, получили чистое нательное белье и — какое счастье — одеяло на ночь. На койках были матрацы и простыни.
Еще одно чудо: населенность клопами в этом корпусе оказалась незначительной. Трудно было поверить, что с порога ада жизнь сдвинулась в сторону рая. Спасибо генеральской комиссии! Взамен командного состава прибыли новые офицеры — исключительно инвалиды, воевавшие на фронте и неспособные больше воевать. Жаловаться на их обращение с пленными причин не было до моего отъезда из-под Сталинграда.
В первые два года войны положение дистрофика равнялось смертному приговору. Согласно практике ГУЛАГа на работу гнали всех, пока человек не умирал. Путь до могилы был коротким, и некогда и некому было оставить историкам и литераторам информацию о своем душевно-психологическом состоянии.
Мне хорошо известна судьба сотен тысяч советских солдат, которые в 1941–42 г.г. погибли в немецком плену, в тех же условиях, что и немцы в первые месяцы после битвы под Сталинградом. Я опишу то, что произошло в пределах моего узкого поля зрения. Не буду все описывать в темных красках, поскольку в красноармейском лагере в 1944 г. Была организована оздоровительная зона для дистрофиков и смертность снизилась до нуля, общее настроение постепенно поднималось.
Сознание офицерского и младшего состава войск МВД изменялось медленно. С одной стороны, лозунги «Убей немца, где бы он ни встретился», а с другой — приказы о гуманном отношении с пленными фрицами. Трудно понять необходимость кормить фашистов, когда самим не хватает.
Разница жизненных условий между прежними лагерями и этим райским местом действует на психику ребят весьма положительно. Работа идет, сопровождаясь дружной перекличкой, повара оправдываются приготовлением вкусных блюд, вечером зажигаем костер, вокруг которого сидим, разговаривая и шутя.
Совершенно иным путем шли события, когда к пристани причалила баржа с картофелем. Начальство пристани опять пригласило военнопленных на разгрузку именно потому, что они не столько могли украсть, сколько гражданское население. Начальство предложило натуральное вознаграждение в количестве двух мешков картофеля за смену.
С понедельника до субботы ежедневно по десять часов лекции, семинары, дискуссии, кружки критики и самокритики, специальные кружки для изучения трудов классиков материалистической философии и т. П.
По воскресеньям — художественная самодеятельность и экскурсии в окружавший лес, на обратном пути с которых плечи наши были нагружены дровами.
Рабочая зона лагеря была огромна. В ней, насколько я помню, находилось не менее 10 000 военнопленных чуть ли не всех национальностей Европы. Кроме военнослужащих национальных войсковых частей Италии, Венгрии и Румынии, там находились добровольцы испанской Голубой дивизии и крайне пестрая палитра добровольцев спецчастей СС, в которых служили представители буквально всех национальностей Европы, включая шведских блондинов, очаровательных французов и, готовых к любому убийству, сербских четников.
Слухи неутешительны: 30 % начального состава погибло за пять месяцев зимы, работа исключительно тяжелая, а самоуправление лагеря в руках кучки сербских четников (служивших добровольцами в СС) и румынов, которые «блатуют» с командным составом МВД, сообща занимаясь кражей и разбазариванием как продовольственных продуктов, так и обмундирования погибших, которых похоронили нагими. Из немцев ни один не владеет русским языком. Жаловаться некому. Около 80% немецких пленных — дистрофики, и работать на укладке рельсов на торфу под гидромониторы никто из них уже не способен.
Основывается своего рода эмигрантское правительство с одним пунктом программы действия: «Долой сербско-румынскую мафию!»
Кормили так плохо, что физическое состояние людей доходило до полного истощения. Начальником кухни была немецкая эмигрантка Грюнберг. Муж ее работал преподавателем в школьной зоне, т. Е. должен был убеждать немцев в глубокой гуманности советского строя. Если к ней обращались с жалобами, поскольку она понимала немецкий язык, то в ответ слышали: «Со своими жалобами обращайтесь к Гитлеру».
Война кончилась, слова «скоро домой» летят к нам со всех сторон. В составе нового командования лагеря значительный процент фронтовиков-инвалидов, которые к нам, пленным, относятся по-иному, нежели прежнее командование войск МВД.
После 30-километрового марша из лагеря торфяников № 117/4, новая лагерная обстановка показалась роскошью. Бывший складской корпус крупного химзавода был оборудован под общежитие на примерно 500 человек. Под одной крышей расположены спальный зал, кухня, столовая, санузел с душами и баней, дезинфекция и медпункт. Отопление центральное. Имеются отдельные помещения под служебные комнаты и отдельное жилье. Лагерная зона от территории химзавода отгорожена высоким забором.
Жизнь вновь прибывших обязательно начинается карантином и дезинфекцией. Вшивость среди нас незначительная, а в этом лагере постепенно снизится до нуля. Санитарная обеспеченность образцовая — пойди под душ, когда хочешь. Горячая вода есть в любое время. Питание сносное. Оно могло быть лучше, если бы положенная норма продуктов полностью доводилась до потребителя. К сожалению, определенные круги, как советского, так и немецкого происхождения, потребляют сверх нормы за счет рядового состава.
Здесь следует упомянуть, что военнопленные, как рабочая сила, предоставлялись хозяйственным организациям на основе контрактов, заключавшихся с определенным отделом МВД или ГУЛАГа. Согласно этих контрактов, правовое положение военнопленных и гражданских бригад не отличалось друг от друга. Хозяйственная организация должна была платить в МВД по общесоюзным трудовым нормам. Нас об этом никто не информировал, но со временем удалось составить полную картину из отдельных обрывков информации.
Пленные нередко работали в соседстве с гражданскими бригадами, а мастера и прорабы приписывали им часть результата работы пленных. Видим, что наши люди местами работают больше гражданских бригад, а в суточной накладной разница по выполнению нормы в размере 50 и более процентов в убыток наших людей. Как же в таких условиях стимулировать товарищей ко все новым и новым трудовым обязательствам? Очевидно, начальство на рабочем месте по-разному понимает трудовые нормы, которые зафиксированы в каком-то нам незнакомом справочнике.
Процесс был медленный, труд активистов кропотливый, но в результате довольны были все участвующие стороны. Бригадам начали выдавать полный паек, некоторым — наличные деньги, администрации лагеря объявили благодарность за рост показателей в труде, политотделу — за успешное ведение социалистического соревнования, а членам антифашистского актива — честь передовиков труда и пропуск расконвоированных Пропуск с треугольным штампом МВД! По формату, цвету и внутреннему оформлению этот пропуск не отличался от документа сотрудников МВД. На последней странице только было написано: «Имеет право без конвоира двигаться от лагеря к рабочему месту и обратно».
Питание в этом лагере заслужило оценку только ниже средней. Утром — суточная порция хлеба (600 граммов положено при выполнении норм на 100 %; добавка по 100 граммов на каждые 10 % перевыполнения, но не более 400 граммов; снижение до 200 граммов при выполнении ниже 20 %) и каша, в обед — суп да каша, а на ужин — суп, причем лагерь снабжается продуктами помесячно. Это означает — целый месяц каша и суп пшенные, другой месяц — овсянка, потом — гречиха и пр. Боялись снабжения горохом и чечевицей, так как 120 граммов этих продуктов на сутки дают лишь скромные порции жидкой каши, а в супе питательный продукт отлагается на дне котла и раздается в более или менее богатом количестве по воле повара. Жалобы о несправедливой раздаче супа поступают в актив. Трудно нам навести порядок. В
Нашли компромисс: рабочие бригады поочередно выделяют надсмотрщика, который занимает место возле повара и контролирует траекторию движения черпака по супу. Победа демократии, а требования к искусству повара повысились.
Единственный продукт — хлеб. На собственном теле имеем опыт в таком направлении, что человек может гибнуть от изобилия хлеба. В эту голодную зиму отсутствовали и другие незаменимые продукты. Паек по плану выглядел приблизительно так: Положено — Дается взамен 50 г. Мяса — 150 г. Хлеба 20 г. Жира — 80 г. Хлеба 120 г. Крупы — 200 г. Хлеба 100 г. Овощей — 100 г. Хлеба За правильность цифр не ручаюсь, однако точно помнится, что суточный рацион хлеба доходил до 2 кг. Утром — каша из хлеба, в обед — суп и каша из хлеба, на ужин — суп из хлеба. Каша густая, суп густой. Кроме того, килограмм хлеба на человека.
Пытаюсь представить себе, что в этой ситуации происходило в мозгах тех, кто отвечал за жизнь около 500 военнопленных. Население кругом голодает, рацион хлеба для граждан, занятых на физически нетяжелой работе, 200–300 граммов в сутки. Военнопленным дают два килограмма, а результат — все растущая заболеваемость.
Притормозить ход бедствия удалось выдачей в качестве напитка отвара еловой хвои. Потом появились какие-то лекарственные дрожжи, потом, с наступлением весны, можно было приступить к уборке крапивы. Однообразие питания одним хлебом постепенно менялось. Поступили крупы, подвезли немороженый картофель и кильку в огромных бочках. Обстановка стабилизировалась, кое-кто поправился, численность рабочих бригад начала расти, но недоверие страдающих от цинги царствовало еще долго.
1947 год был голодным. Гражданское население, с которым приходилось сталкиваться, голодало. Лучше было положение на производстве тяжелой химии. Там людям давали обед, который от еды пленных почти не отличался. Зима, холодно. На перекур русские и немцы собираются вместе, греются у железной печки. Русские из карманов вытаскивают картофелины, режут на ломтики и кладут их прямо на плиту печи. И обязательно угощают пленных. Значит, мы питаемся на одном уровне. А вот, работающие рядом с нами русские заключенные, питаются еще хуже нас. Свободный человек все же легче переносит голод, нежели заключенный, на которого угнетающе действует психологический фактор.
Весна года репатриации проходила, настало лето, а об отправке домой и речи не было. Международная политическая обстановка обострилась. Бывшие товарищи по оружию — члены антигитлеровской коалиции — рассорились, началась холодная война. Убедились мы в том, что СССР задерживает военнопленных в качестве политических заложников. Такое развитие всемирных международных отношений могло отложить репатриацию на неопределенный срок.
Шли небольшие составы в Германию, но отпускали только больных, старых и прочих неработоспособных.