Рецензия на книгу

• 

  Bambiraptor

  23 апреля 2013

  Рядом с моим домом, в садике, куда мамаши выводят гулять своих чад, есть уголок, где всегда яркое солнце, даже если день выдался, как говорят, "с облачностью". И каждый раз, с первых дней весны и до поздней осени, в час, когда солнце в зените, я нахожу его взглядом, этого мужчину. Он приходит, неспешно снимает свои одежки (однажды, в самом начале весны, я насчитала целых 12 штук футболок, кофт, свитеров, ветровок), садится в позу лотоса, взгляд направлен прямо на солнечный диск. Он сидит неподвижно ровно 30 минут, потом так же не спеша одевается и тихо уходит. Галдеж, смех, трескотня детских велосипедов, стук мячей - ничего его не отвлекает. Говорят, он питается солнечной энергией. Если так, туго же ему приходится - со временем он, как будто, все больше истончается, кожа да кости и выцветшие глаза, когда-то, наверное, ярко-голубые. Мамаши и дети привыкли к нему, как привыкли к неизбежной машине с мороженым, вьющейся вокруг садика и высасывающей из карманов долларовые бумажки взамен на липко-прекрасное ванильное или шоколандное счастье. Почему он выбрал этот угол? Не знаю. Я проверяла, солнце светит туда точно так же, как и в другие незатененные углы, нисколько не ярче.
  Про таких, как он, тут, в Нью-Йорке, говорят - он "куку" (по английски - cuckoo), то есть, немного не в себе. Возможно, что это "куку" и натолкнуло Кизи на мысль назвать свой роман "One Flew Over the Cuckoo's Nest". Ну а теперь, разбор, собственно, полетов.
  Во-первых, надо сказать, что это мужская проза. Здесь нет женской застенчивой обходительности и мягкости текста, а также, нет никаких "соплей". Решительный, резкий язык повествования, книга не балует нас женскими образами (автор явно не считает старшую сестру женщиной, хотя и наделил ее выдающимися в буквальном смысле слова, "прэлестями"), основная масса персонажей - мужчины, я бы даже сказала - мужики.
  Во-вторых - драматичный сюжет. Что нам дано - тесный мирок "тихого" отделения душевных болезней в орегонской психиатрической лечебнице, где "терапевтическая" музыка грохочет безостановочно, распорядок дня выверен по минутам, а пациенты, в зависимости от степени запущенности, делятся на острых и хроников, что уже напрягает. Острые - суицидальные невротики, вполне вменяемые, соседствуют с хрониками - реальными психами типа Вождя Бромдена и "альцгеймерными" стариками. Видать, у них дома для престарелых позакрывались, и стариков-овощей перевели на поселение в дурдом. А острые - опа! - находятся на излечении добровольно - это в таких-то условиях, вместе с "овощами". И под пристальным наблюдением Cheif Nurse - старшей сестры отделения, железной бабы, у которой не забалует не то что пациент, но и садистски настроенный "персонал", во главе с доктором, который, как та березка, клонится в сторону, куда ветер дует сильнее. И что с того, что сестра ниже доктора по должности, она одна "держит зону" и никто поперек ее слова ничего сказать не смеет. Оно и понятно - методы лечения у старшей сестры такие, что любого мужика превращают в не-мужика, а в некоторых случаях, как бы даже, в не-человека.  Конечно, есть вещь, которая существенно облегчает ей задачу -  к ней в распоряжение поступают люди, запуганные своими собственными страхами, а она - сестра - помогает этим страхам утвердиться, превратиться в ее - сестры - средство манипулирования, орудие травли.
  Однако, трудно поверить, что сколько-то там..дцать взрослых мужиков не смогли дать отпор узурпаторше-сестре, превратившись, фактически, в детсадовцев, тем более, что врачебная квалификация персонала вызывает серьезные сомнения (ну как-то так серьезно спецы лоханулись, не замечая в течение многих лет глухонемой спектакль мистера Бромдена, хотя Макмерфи для этого понадобилось каких-то несколько дней).
  Вот взять хотя бы те же сеансы групповой терапии, так называемые собрания.
  Как можно их проводить, если интеллектуальный уровень пациентов настолько разный? Пациент А  цитирует великих философов, делает обобщения дай Б-г каждому, а  пациент Б не может двух слов связать из-за заикания и никак не оторвется от мамашиной юбки.
  Если даже у А  - сексуально-невротическое расстройство (и почему он не пошел к урологу?), то заать его на собрании всем коллективом в интеллектуальной беседе будет непросто, а, сестра? Но у сестры на собрании его успешно заывают, правда, автор нам не показывает, как.
  А портрет Вождя Швабры и вовсе полон психологических противоречий. То он контуженный, галлюцинации его мучают, то вдруг прорывается литературная речь, способность к глубокому анализу происходящего..Аx, ему автор подсказывает.
  Вот кто выписан виртуозно, так это возмутитель спокойствия, несносный жизнелюб мистер Макмерфи, из-за широкой ирландской спины которого все время высовывается сам Кизи.  Вот тут он дал жару, вот тут он все точно спел, не сфальшивил ни разу. Его, этого авантюриста-балагура, как знамя французской революции, автор поднимает над баррикадой, за которой - осажденные человеческие души. Осажденные кем? Системой в лице старшей сестры? Или самими собою? Скорее, второе, ведь не зря же после возвращения сестры и того, кто раньше звался именем Макмерфи, пациенты стихийно выписались, а кто и без формальностей выписки обошелся. 

  Как вам эта строка из :«Отеля "Калифорния"»
       "We are all just prisoners here, of our own device"

  Вот это осознание в конечном итоге и угробило систему.
  Наверное, оно бы не случилось, если бы не та жажда свободы, которую Макмерфи носил в своих жилах. Он сломал девайсы, пришпиливавшие людей к стенам, как букашек.  За эту свободу и лишней сигареты не жалко, и жизни.  
  

  63 понравилось

  20

  450