Рецензия на книгу

• 

  wilfred17

  16 января 2022 г.

  О рассказе Л. Пантелеева «Честное слово»: варианты решения проблемы

  Этот рассказ мне интересен даже не столько тем, что в нем произошло, сколько тем, что могло бы произойти: различными способами решения проблемы мальчика, которые мог бы предложить рассказчик и которые были бы отличным исследованием психологии детской игры – игры того типа, который по-английски называется «make believe» (дословно «заставить поверить»), когда дети воображают себя кем-то другим и на этом строится весь ее сюжет. Интересно было бы понаблюдать, чем является для ребенка 7-8 лет подобная игра (в данном случае – в войну, где мальчики – военнослужащие одной армии в разных званиях), как она в его представлении соотносится с реальностью и какие элементы реальности могут – или обязаны – включаться в нее, а какие решительно не подходят.
  Допустим, что все варианты, которые предлагает рассказчик, осуществимы. Цитаты из рассказа выделены курсивом.

  Итак, вариант № 1, который частично даже присутствует в тексте: рассказчик, узнав, что мальчик дал честное слово стоять часовым на посту у будки в городском саду, изображающей пороховой склад, предлагает ему:
  

  • Поиграй со мной в то, что я – командир, который может отпустить тебя с поста.

  
  (В рассказе это выглядит так:
  «- Ты беги домой, поужинай, а я пока за тебя постою тут.
  

  • Да, - сказал мальчик. - А это можно разве?
  • Почему же нельзя?
  • Вы же не военный.»)

  
  В этом месте разговора рассказчик совершенно логично мог бы сказать: «Большие мальчики, с которыми ты играл, тоже не военные – и они, и ты просто вообразили, что это так, уговорились, что ты – сержант, а один из них – маршал. Вообрази и про меня, что я – военный. Чем я хуже тех мальчиков?»
  («Я почесал затылок и сказал:
  

  • Правильно. Ничего не выйдет. Я даже не могу тебя снять с караула. Это может сделать только военный, только начальник...»)

  
  В тексте рассказчик не предлагает мальчику «представь, что я – командир», но думаю, что мальчик отказался бы и, вероятно, сумел бы объяснить свой отказ: «Вы – взрослый». А дети этого возраста – в отличие от более младших – взрослых в игру не принимают; взрослые живут в другой системе координат, в детскую игровую реальность им уже нет хода.

  Вариант № 2: рассказчик о нем только подумал, но понял его неосуществимость – «Идти искать этих глупых мальчишек, которые поставили его на караул, взяли с него честное слово, а сами убежали домой? Да где ж их сейчас найдешь, этих мальчишек?.. Они уже небось поужинали и спать легли, и десятые сны видят.»
  Рассказчик бы предложил: «Я сейчас найду и приведу сюда мальчика такого же возраста, как те, с которыми ты играл в то, что они – командиры; поиграй с ним в то же самое. Чем этот незнакомый «большой мальчик» хуже тех, точно таких же незнакомых, для той же самой игры? Почему того мальчика, увиденного впервые в жизни – не твоего друга или хотя бы знакомого – ты согласился считать маршалом, поставившим тебя на пост и имеющим право снять с поста, а этого не согласишься?»
  Интересно, как бы отреагировал мальчик. Вероятно, он бы снова отказался. Хотя и не смог бы объяснить, почему. Возможно, игра с другим партнером, организованная взрослым и только ради того, чтобы достичь определенной сугубо практической цели (снять с караула), воспринималась бы менее настоящей и серьезной, весящей меньше, чем честное слово, которое нужно сдержать.

  Вариант № 3: «Здесь рядом театр; я приведу оттуда какого-нибудь актера, одетого в костюм командира, который сыграет нужную роль – ты согласишься, чтобы он отпустил тебя с поста?»
  Тут всё могло бы зависеть от того, бывал ли мальчик в театре, особенно на спектаклях про войну и военных, и как их воспринял. Если персонажи этих спектаклей для него достаточно живые и убедительные, то, пожалуй, он мог бы согласиться – театральный спектакль оказался бы совместим своей игровой реальностью-условностью с реальностью детской игры.

  И, наконец, вариант № 4, похожий на предыдущий – тоже с участием актера, но улучшенный: «Здесь рядом театр, в нем работает такой-то актер, который снялся в главной роли командира в таком-то знаменитом кинофильме – ты наверняка его видел (мальчик с энтузиазмом подтвердит, что это один из его любимых фильмов); он придет таким, каким был в этом фильме (в том же образе – костюм, поведение и т.п.); ты согласишься, чтобы он снял тебя с поста?»
  Сильно подозреваю, что этот вариант мальчику подойдет. Потому что реальность обожаемого кинофильма исключительно прочно держится в воображении ребенка такого возраста той эпохи, когда кино было для детей (да и не только для них) самым сильнодействующим из искусств. А если еще учесть, что в персонажей фильмов и на тему их сюжетов играли, то сошедший к тебе с экрана любимый киногерой воспринимался бы настоящим командиром, который отлично вписывается в реальность детской игры в войну.

  Кстати, примечательно, что взрослый рассказчик, обдумывая, что сделать, дабы убедить мальчика пойти домой, даже не пытается взывать к его сыновним чувствам – говорить о такой самоочевидной вещи, как «твои родители уже с ума сходят от беспокойства за тебя, не знают, куда ты подевался в такое время, когда уже пора не то что ужинать, но даже спать». Видимо, он понимает, что детям, особенно мальчикам, такого возраста искренне и глубоко наплевать на переживания родителей, даже если взаимоотношения с ними не просто нормальные, а очень хорошие. Родители в 7-8 лет – это данность, неотъемлемая часть общей картины мира, и проникнуться их волнениями просто не получается – потому что эти волнения только мешают хорошим, интересным играм и прочим развлечениям, «и я-то знаю, что со мной всё в порядке, так что волноваться обо мне незачем».

  2 понравилось

  974