Рецензия на книгу

• 

  IrinaShiryaeva100

  30 августа 2021 г.

  Рана как жанр

  Эрос и Танатос – самые больные для человека темы. Самые сложные, самые трудно называемые и потому породившие кучу эвфемизмов.

  
  «Всяким случаем называется смерть. Никто не называет смерть смертью. Смерть называется всяким случаем, уходом и еще разными другими словами, которые не обозначают смерти в бытовой речи. Мама не должна была умирать, должен был произойти всякий случай»

  Оксана Васякина мало того, что не пользуется эвфемизмами и называет вещи своими именами. Она ещё, с упорством и деловым настроем патологоанатома, препарирует эти полузапретные темы, стремясь докопаться до причины болей, которые её одолевают.
  Подробно, с документальной точностью рассказывает, как неделю спала валетом с умирающей матерью на одном диване; как ещё до её смерти заказала для кремации чёрное хлопчатобумажное платье с большим разрезом сзади – чтобы можно было натянуть на окоченевший труп; как везла прах из Волжска до родного Усть-Илимска, чтобы похоронить на родине; как панически боялась потерять или разбить по дороге урну; как хоронила, собрав через Одноклассников друзей из далёкой юности матери.
  Так же подробно и спокойно описывает, как ощутила в себе гомосексуальность и стала лесбиянкой.
  Кстати, не сомневаюсь, что каминг-аут сыграл не последнюю роль для попадания «Раны» в шорт Большой книги – какая же нынче серьёзная премия без демонстрации толерантности.? Но, как ни парадоксально, ЛГБТ-тема – это как раз не самое пронзительное и интересное в книге. Больше всего эмоций у читателя вызывают эпизоды долгого прощания с матерью и – в финале – обретение новой связи с ней, уже в другом качестве и на другом, в муках рождённом, языке. Танатос у Васякиной получился гораздо более волнующим, нежели Эрос.
  Рискну даже предположить, что если убрать феминистские эпизоды из текста, он принципиально ничего не потеряет. И это прекрасно – значит, авторке есть что сказать читателю помимо шокирующего заявления о своей сексуальной принадлежности.
  На протяжении всей книги писательница осмысливает, как формировалось её мировосприятие под влиянием матери и как оно начинает меняться теперь, после утраты той, которая была матрицей всего мира. Мы наблюдаем своеобразное сопоставление двух совершенно разных и в то же время неразрывно связанных между собой личностей: харизматичной матери, которая была олицетворением самой естественности жизни - знала толк в еде, любила мужчин, была гипертрофированно женственна – и депрессивной дочери, с её недо женственностью? полу женственностью? и склонностью ко всему нестандартному, тому, что за гранью – тела ли, души ли.
  Да и то сказать, творчество – это ведь и есть грань. Между реалом и грёзой, традицией и неизведанным, документом и психоанализом.
  Потому попытка осмыслить смерть матери стала подобна камню, брошенному в мутные воды памяти, на границу сознания и подсознания. И вот уже всё шире расходятся круги мыслей, воспоминаний, ассоциаций. И каждый из этих компонентов подробно анализируется, доводится до логического конца.
  В результате нащупываются паутинные причинно-следственные связи событий и обнаруживается порой самые причудливые истоки сегодняшних болей авторки. Например, причину холодности матери по отношению к ней, дочь видит в судьбе прабабки, у которой в 37 году расстреляли любимого человека. Вынужденная выйти замуж за пьяницу и гуляку, она не любила ни мужа, ни детей от него. И эта холодность, нелюбовь к собственным детям передалась по женской линии - через бабушку - матери писательницы
  Просмотренный в пятилетнем возрасте фильм «Стена» дал начало магистральной мысли поэтессы, что всё в этом мире неразрывно связано – и она, и мать, и время, и пространство, и смерть, и язык, на котором она пишет.
  
  

  
  «Стена» была моим первым проводником в понимании того, что такое метафора. «Стена» научила меня тому, что мир – это сложная связная вещь, и его осмысление возможно лишь тогда, когда ты получаешь опыт и преобразуешь его. А поэзия и есть работа опыта и осмысления»

  Используя самые разнородные по жанру отрывки текстов, чередуя наполненные сложными метафорами стихи и эссе с конкретным и предметным, почти документальным повествованием, авторка смогла показать эту глубинную связь всего сущего и даже того, что уже живёт только в нашей памяти. Создать такой ни на что не похожий, неординарный текст, мог только очень талантливый человек. Собственно, именно в этом я вижу безусловную оригинальность и пронзительность «Раны», а вовсе не в скандальном каминг-ауте.
  И всё же для того, чтобы написать этот предельно откровенный, сложный, нервный текст, необходимо было сильное потрясение. И таким потрясением стала для поэтессы смерть матери.

  
  "Я как будто нарочно оттягиваю момент, когда смогу сказать, что дописала книгу. Я боюсь этого потому, что у меня есть четкое ощущение: после того как я допишу эту книгу, во мне запечатается рана. Рана, которую я долго не хотела залечивать, рана, которая долго была частью моего сознания, моей художественной практики"

  Рана как часть художественной практики, которую не хочется залечивать потому, что она даёт мощный стимул к творчеству – это тоже откровение. Обнажение природы творчества, которому в обмен на уникальный текст надо приносить жестокие, а порой и постыдные жертвы.
  Хотя жанр книги обозначен как роман, критики с эти не согласны и спорят, к какому жанру на самом деле можно отнести текст Васякиной – роуд бук? травелог? эссе?
  Ну, а почему бы для текста, написанного с таким предельным, почти беспрецедентным обнажением, не узаконить новый жанр, который бы так и назывался – «рана»?

  6 понравилось

  1,1K