Рецензия на книгу

• 

  sartreuse

  17 февраля 2021

  Склад грязи

  Володя умирает.

  Володю подводит память, заменяет лица овалами. Володя читает надгробия и становится гуманитарием. С Володей общаются кладбища, шепчут в левое ухо послания. Как-то в детстве увидел надпись на могиле довольно старой: “Мартынов Иван Романович”, и дотумкал Володя с грустью, что знакомый мир уже умер — только выводы сделал позже.

  Папа дарит Володе “Ракету” (это был советский хронометр) — без ракеты с Земли не сорваться. Но инерция смерти сильнее; у Володи вектор под землю, и Володя надсадно роет, несмотря на ракетную тягу. Володя копает годами. Вначале хоронит птичек. Попадает в стройбат — роет грунты. Володя шарит в лопатах, знает где полотно, где древко.

  Володя дотошно подробен. Каждый шаг его выписан рьяно, вплоть до мелких телодвижений: если надо войти Володе в помещение с зябкой улицы, поначалу он дверь подергает, подзависнет в недоумении, а потом уж с предельной ясностью обопрется ладонью шершавой и продвинется в повествовании, от себя отворяя створку.

  Володя движется к смерти. Начинает с гранитных надгробий — тех, что ставятся много позже самого момента кончины. Дальше он копает могилы, до прощанья спешно линяя, чтобы скорби чужой не видеть. После этого он “кротует” во вражде ритуальной сферы, а в конце преступает завесу между этим и тем мирами, проходя ритуал посвященья в тошнотворной мертвецкой вони.

  Но себя он кротом не считает, пусть как рыба в воде под землею, пусть он слеп как подземный копуша и Дюймовочек охмуряет. Грязь с ботинок счищая лениво, он мечтает работать в подземке, пенетрируя твердь земную пассажирским подвижным составом, ведь там платят вполне прилично, а на кладбище смерти нету.

  Подхватив полотном лопаты, Володя слои снимает. Многослойную литературность разбирает на микро-романы: о взрослении и производстве, о любви (хотя больше о сексе), о платоновских диалогах, философии первого курса и других рассуждениях праздных. На “Щегол” Донны Тартт похожий тревожный “роман-ожиданье”, как красиво рёк Аствацатуров.

  Бьет на комья Володя и социум, как неровный куличик в песочнице, наспех слепленный слабыми ручками из унылого цвета грязи. От верхов до низов до самых: маргиналов, люмпенов, пьяниц, чиновников и военнослужащих, сотрудниц бюджетной сферы, бизнесменов и гастарбайтеров, проституток и субкультурщиков, тихих интеллигентов и медиков —
  их Володя в гробу всех видел.

  Володя любит Алину. Она — телефонная трубка в руке спящего Нео из "Матрицы". У ней снизу и сверху по дырке, но верхняя сыплет макабром, льет словесный понос про танатос, о влечении русском к смерти. Володя на ус мотает. Несмотря на худую память, он чужие слова поглощает, чтобы выдать в момент подходящий.

  У Алины внутри совсем пусто. Алина манит как могила, отвергая при признаках жизни. Володя в нее залезает, зарывается, роет, долбит, но не может добраться до сути, коей автором и не задумано.

  Володя сдает экзамен у московских ангелов смерти. Он полкниги учил билеты по рисункам с тела Алины. Начинал простым землекопом, но теперь поступил на курсы с перспективой стать землероем, землемером, потом земледелом и, наконец, звездорылом.

  Володя живет в эпоху гегемонии тоже Володи. Он там в музыке, фильмах, цитатах и витиеватом фольклоре виртуозного русского мата. Жизнь Володи полна контекста, духа времени, мертвых кодов. Он умрет, умирает, умер — не всегда вот в таком порядке.

  Суть лишь в том, что умрет Володя, как бы вы к нему ни относились. Над могилой споет Агутин в честь такой очевидной рифмы.

  Total body count: 15.

  ***
  Лене книга вообще не вкатила. Поначалу было отлично, где Володино детство бежало по остывшему трупу Союза, где его посвященье в смертность показалось хоть чем-то бо́льшим, и лица друзей из детства превращались в овал из эмали. Только символы поиссякли дай-то бог что на середине, и стало очень киношно, как в “Хороших парнях” Скорсезе или чём-нибудь у Тарантино.

  Таких слабых баб-персонажей Лене не попадалось давненько. Дело даже не в том, что пло́хи персонажки эти как люди, просто всех их делит Володя на два вида: “вдул бы”/“не вдул бы”, и настолько от этого мерзко, что хоть сам полезай в могилу.

  В свои тридцать два годика Лена то ли лет на двадцать моложе, то ли на столько же старше целевой одитории книги. Рассинхрон по культурному коду наблюдается повсеместно. Не спасло даже то, что Лена ругается матом не хуже, чем Никита и Гапоненко — ни одной незнакомой шутки, разве это вообще возможно? Если честно, боян на бояне.

  Лене нравилось изобилье кладбищенского символизма: грязевые потеки на окнах, могильные эти овалы, землистые лица героев, “Гр.Об” из магнитольных колонок, альбомы с посмертными фото и кроты, что роют подземку. Но его становилось все меньше, вытеснялся макабр каламбуром, будто текст заболел Туреттой и другой эхолалией дикой в виде тегов в ЖЖ Алины. Описанья Володиных действий заставляли зевать поминутно, и совсем ни в какие ворота были поясненья и сноски прямо посереди тела текста. Для примера — в постельной сцене объясняется кот в коробке или кто такой был Шопенгауэр. И опять: кто же твой читатель, если он не может без сноски разобрать, что есть ФАС и МРОТы? Ладно хоть объяснять не стали, что за личность такая Гитлер, или вот, например, что значит слово “х*й”, и на том спасибо.

  Впрочем, сотня страниц в финале Лену все-таки восхитила, где Володя, как тот попугайчик, почему-то по кличке Пенкин, повторяет все снова-здоро́во о кладбищенском смысле смерти и других астральных тоннелях, но все это пронизано вонью и написано так могуче, что от текста смердит буквально, и эффект ну настолько сильный, что нельзя не признаться честно — Елизаров все же талантлив. А в ответ Гапоненко Лене отвечает прямейшим текстом: мол, нет вони, тут все свежайше.

  Ну а так-то п****ц, конечно.

  Total body count: 15+∞

  55 понравилось

  4

  2K