Рецензия на книгу

• 

  ElenaKapitokhina

  30 января 2021

  Я обвиняю…!

  Читатель не знает, что настоящее письмо будет отправлено действительному премьер-министру Японии Ёсихидэ Суге. Однако, когда конверт был уже заклеен, я решил, дабы написанное мною получило более широкую огласку и произвело более разительное впечатление, разместить эти строки в Интернете. К настоящему времени сайт livelib.ru не проявил никаких попыток подвергнуть цензуре какой-либо из моих текстов, и я, вполне естественно, обратился к нему. С давних пор сайт является площадкой для распространения свободы во всех её проявлениях, за что я попеременно питаю к его пользователям то чувство горячей признательности, то испепеляющую душу ненависть. Пока конверт с посланием Суге-сама летит навстречу своему адресату, текст данного письма уже будет доступен для сотен и тысяч пользователей сайта. Но после совершения задуманного мною шага я почту за благо хранить молчание, ожидая начала судебного разбирательства моего дела и следствий, кои, как я надеюсь, оно должно повлечь за собой.

  Суга-сама, позвольте мне в знак глубочайшей любви к японской культуре, и в сбережение доброй славы, которою Вы заслуженно пользуетесь, сказать Вам, что Вашу звезду, столь счастливую доселе, грозит омрачить позорнейшая, несмываемая скверна. Низкие клеветники тщетно пытались повредить Вам, Вы покорили все сердца. В достославные дни великого всенародного торжества, установления высокого уровня жизни и низкого уровня преступности, достижения неизмеримых высот в сфере высоких технологий японским конгломератом Hitachi Ltd., а также всемирно известной игровой приставки пятого поколения PlayStation, Вы явились, озаренный сиянием славы, и ныне возглавляете успешно функционирующий Кабинет Министров, который призван быть глашатаем труда, истины и свободы Японской Империи.

  Но вот Кабинет Министров — чуть не сказал «Ваше Имя» — омрачило позорное пятно — постыдная недоговорённость в таком серьёзном предмете обсуждения, как смертная казнь!

  Ещё сорок с лишним лет назад, в 1979 году, понуждаемый совестью японского народа, Кага-сэнсэй дерзнул опубликовать достойную пристального рассмотрения книгу «Приговор». Однако несмотря на многочисленные отзывы в прессе, взволнованную реакцию масс, а также присуждение автору в том же году Большой Литературной премии, со стороны Правительства 80-х никаких усилий для глубокого анализа поднятых Кага-сэнсэем проблем, предпринято не было. Но раз посмели они, смею и я. Я скажу правду, ибо обещал сказать ее, ежели правосудие, на рассмотрение коего дело должно было быть передано в соответствии с существующим законодательством, не установило бы ее полностью и без изъяна. Мой долг требует, чтобы я высказался, молчание было бы равносильно соучастию, и бессонными ночами меня преследовал бы призрак виновного, искупающего ценою невыразимых страданий преступление, которое, быть может, человек, каким он стал спустя годы ежедневного ожидания казни, уже бы не совершил. К Вам, Суга-сама, обращу я слова истины, объятый негодованием, которое переполняет всех честных людей. Ваша порядочность не вызывает во мне сомнений, ибо, по моему убеждению, Вы не знаете правды. Да и пред кем еще изобличить мне злокозненную свору истинных преступников, как не пред Вами, премьер-министром страны?

  Скажу прежде всего правду о том, что являет собой процесс исполнения наказания. Ни в коей мере не оправдывая убийц, как и Кага-сэнсэй, я не могу не задаваться вопросом: отсидевший в заключении более десятилетия — тот ли человек, которого мы, по справедливости, годы назад осудили? Сомнения мои порождает тот довод, что даже небольшая разница в возрасте тем значительнее для человека, чем он моложе, и между десятилетним подростком и молодым человеком двадцати лет разверзается целая пропасть, в то время как между людьми 50 и 60 лет она практически незаметна. Кага-сэнсэй же приводит в пример 24-летнего и 40-летнего человека, и если только на минуту допустить мысль одновременного существования молодого и зрелого Кусумото, очень возможно, мы бы лицезрели картину взаимонепонимания разных поколений.

  Мне могут возразить: с какой стати меняться закоренелому преступнику, пусть даже и за столь долгий срок? Если для кого-то и наступает духовное перерождение, то таких людей – единицы. Этого нельзя перечеркнуть. Но утверждение, что условия заключения в камеру смертника способствуют сохранению и, тем паче, восстановлению психического здоровья, с первой и до последней буквы сочится ложью. Нормальный человек в такой обстановке перестал бы быть нормальным. Человек же с конкретными психическими отклонениями обзаводится целым набором новых. Тюрьма и ежедневное ожидание казни всегда меняют заключённых. Вопрос в том, в какую сторону. Вопрос в том, насколько это полезно для Империи. Вопрос в том, насколько это гуманно по отношению ко всему обществу.

  Нет нужды оспаривать целесообразность смертной казни как таковой. Таков Закон: вор должен сидеть в тюрьме и будет сидеть, я сказал. Я просто заявляю, что откладывание казни на многие годы спустя после вынесения приговора, когда кому-то из руководства взбредёт в голову, что вот сегодня пора бы сократить численность тюремных ртов на количество, равное одному, ибо казнь по своей сути – то же убийство, и никому не охота её совершать, но всем охота её оттягивать — позорная пощёчина всему Государству, и в книгу времени будет записано, сие мерзейшее общественное преступление продолжает свершаться в годы Вашего правления.

  Это преступление не может быть оправдано тем, что свершается оно над преступниками. Многочисленные споры о том, кои из казней наиболее гуманны, сводятся к единственному критерию: быстроте умирания. Чем быстрее наступит смерть, тем меньше боли успеет почувствовать казнённый. Так ради чего мы, позвольте Вас спросить, Суга-сама, длим предсмертную агонию тех, кто и так уже обречён Законом на отсутствие выбора? Если находятся личности, уподобляющие казнь факту позорного убийства, то, смею Вас заверить, оттягивание казни на годы подобно беспрецедентному садизму.

  Я не собираюсь пускаться в гротескные свифтовские фантазии на тему рационализации выключённых из общества тел осуждённых на казнь. Однако 16 лет каторжной работы, коя бы не только наверняка была общественно-полезной, но и могла бы стать для смертников идеей хотя бы частичного искупления их злодейств, несравнимы с 16 годами почти бездельного заточения наедине с собственным ущербным сознанием.

  Кроме шуток, Кага-сэнсэй, проработавший несколько лет в тюрьме психиатр, приводит в своей во всех отношениях прекрасной книге самые разнообразные случаи осуждённых и самые разнообразные взгляды разных людей на эти случаи. Даже специализирующиеся на психиатрии доктора не могут согласиться между собой относительно реального психического состояния конкретного заключённого. Конечно, за сорок лет наука далеко шагнула за тот порог, у которого лишь стояла в 1979-м. Однако позволю себе высказать предположение, что вместе с зыбкостью и недоказуемостью точного диагноза, Кага-сэнсэй затрагивает здесь предвзятость суждения: Аихара, обследовавший Кусумото, ставит ему психическую анестезию, наслушавшись рассказов старшего брата Кусумото, Офуруба, ни разу не встречавшийся с Кусумото, заочно находит у него вялотекущую шизофрению, потому что выступает с докладом на тему «Убийства с невыраженным мотивом, совершённые больными, страдающими шизофренией в начальной стадии», куда очень удобно вставить и Кусумото, Тикаки, прототипом которого является сам Кага-сэнсэй, находит мотивы Кусумото вполне человеческими, но постоянно попадается на крючок другим заключённым, разыгрывающим перед врачами психические болезни, потому что ещё малоопытен и более других склонен прозревать людей в заклеймённых обществом как неисправимых злодеях преступниках. Эцуко же вовсе не знала Кусумото как убийцу (вернее было бы написать, «не знала Кусумото-убийцу»), первое, с чем она столкнулась в нём, было отличной эрудицией, глубокими рассуждениями и поразительной искренностью, поэтому она просто не предполагает в нём реального убийцу. Настанет день, когда определение точного диагноза перестанет составлять сложности для технологии, однако предвзятость — бич любого общества, от которого следует избавляться во имя торжества справедливости.

  Случаи, о которых пишет Кага-сэнсэй, настолько различны, что становится очевидна нелепость попыток причесать всё под одну гребёнку посредством законодательства. Сунада – явный социопат, коему в раннем детстве не дали верных психических надстроек, которому никогда не станет понятна общечеловеческая мораль и понятия о плохом и хорошем. Андо — социопат, лишённый чувства привязанности, но наделённый чувством прекрасного. Кусумото — потерявший ориентиры обленившийся человек, лень которого превратилась в манию, подобную игровой, алкогольной или наркотической. Какиуто — просто потерявший ориентиры человек. Симура — преданная, резко потерявшая ориентиры, обременённая слишком большой ответственностью женщина. Все они приговорены к высшей мере, однако, как нетрудно заметить, в последних трёх случаях со стороны нашего «гуманистического» общества гораздо уместнее и полезнее для всех было бы оказывать (и по возможности, вовремя) психологическую помощь, коя способна как предотвратить подобные преступления, проистекающие из вполне определённых обстоятельств, так и полностью исправлять «дефект» и превращать временного преступника обратно в полезного члена общества.

  В то же время я прекрасно сознаю превентивную функцию смертной казни, а также возможное количество злодеев, маскирующихся под исправившихся, знай они, что когда-нибудь при определённых условиях их выпустят. Но мне хочется верить в совершенство медицинских анализов будущего, кои должны стать в некотором роде полиграфом истинных помыслов человека.

  Однако письмо мое вышло длинным, Суга-сама, пора его кончать.

  Я обвиняю убийц в совершённых ими убийствах.
  Я обвиняю систему правосудия в отсутствии рациональных решений в делах об убийствах.
  Я обвиняю родственников убитых в нежелании проститься с одолевающей их скорбью и в рождающемся из эмоций чувстве мести, закономерно приводящем к «исцелению» больных смертной казнью.
  Я обвиняю родственников убийц в преследовании эгоистических целей, антиобщественных по факту. Я обвиняю Икуо Кусумото в непонимании того, что на самом деле в его ситуации следование общественному благу способствовало бы моральному и интеллектуальному развитию его детей. Такэо Кусумото может принести пользу даже в камере смертника: его уговаривают издать книгу, которая осветит неизвестные обществу стороны тюремной жизни. Судя по отзывам всех, она действительно того стоит и жутко полезна. Однако он отказывает — и почему? Потому что видите ли, эгоистичный брат стыдится убийцу-родственника, боится, что об этом узнают его дети и это их потрясёт. Но как раз подобная ситуация подробно рассматривается в итоговом произведении Стейнбека-сэнсэя «К востоку от Эдема»: его герои не единожды приходят к выводу, что правда перед детьми всегда нужна, какой бы страшной она ни была. Это жизнь. Те, кто закрываются от нее, не имеют опыта преодоления трудностей и одновременно страшатся его приобретения. Однако с детьми необходимо открыто говорить на сложные темы. Иначе они до конца жизни останутся в розовых очках, будут совершать те же ошибки, о которых им не рассказывали, и во всем походить на Икуо.
  Я обвиняю родителей убийц в халатности в отношении воспитания детей. Я обвиняю мать Такэо Кусумото в недостаточном общении с младшим сыном, а также в неумении вовремя улаживать внутрисемейные конфликты и создании болезненной атмосферы в доме. Я обвиняю родителей Сунады в неосмотрительности, коя выразилась в рождении детей в количестве большем, чем они были в состоянии воспитать. Также я обвиняю родителей Сунады в необразованности, по причине которой никому из них не пришло в голову отвести сына с постоянными простудами к врачу, вследствие чего у него развилось хроническое недержание. Я обвиняю их в поразительной чёрствости и бездушии, из-за которых они вытравили сына из дома «потому, что он вонял».
  Я обвиняю любовников и любовниц, ставящих личную выгоду превыше общих с партнёром целей. Я обвиняю подлецов и предателей. Я отлично понимаю Нацуё Симура, решившуюся на самоубийство после требования её любовника подписать бумаги, согласно которым она с детьми отказывается предъявлять ему какие-либо претензии и запросы. Было бы логичнее убить себя и оставить троих детей без матери? Но она сама была приютская, и более чем вероятно, не желала им такой судьбы, раз предпочла этому смерть.
  Я обвиняю всех отдельно взятых людей в нетерпимости к окружающим. Если бы работодатели не накидывались на Сунаду с кулаками за недержание, ему бы не пришло в голову обороняться против них, и в процессе этой обороны он бы не узнал собственную силу. Если бы ему больше повезло с добрым и внимательным к нему отношением, ничего бы этого не было. Я обвиняю людей в неумении прощать и в недопущении мыслей о прощении.
  Я обвиняю плотника Какиуто в собственной глупости.
  Я обвиняю общественный строй в повсеместном формировании ситуаций, в которых родители не в силах уделять воспитанию детей достаточное количество времени из-за необходимости работать, а размер заработной платы не позволяет им отправить детей в детский сад, где их смогли бы воспитать другие люди.
  Я обвиняю общественную мораль в признании равнодушия к инаким общественной нормой. Я обвиняю молодую надзирательницу в полном отсутствии эмпатии, в максимализме и в поспешных суждениях. Я обвиняю всех, кто берёт на себя право осуждать, основываясь на эмоциях.
  Я обвиняю общество в консерватизме и нежелании думать и анализировать.
  Я обвиняю Кабинет Министров в попущении всего вышеперечисленного и считаю причины убийств гораздо более тяжкими преступлениями, нежели сами убийства. Как следует из уникального по своей сути произведения Мураками-сэнсэя «Подземка», за добрые два десятка лет в Японской Империи не произошло никаких попыток не только устранить, но даже и обнаружить пожирающего страну работяг изнутри левиафана.

  Выдвигая перечисленные обвинения, я отлично понимаю, что согласно настоящему российскому законодательству мне грозит применение пунктов 1 и 2 УК РФ Статьи 128.1. Клевета (в ред. Федерального закона от 30.12.2020 N 538-ФЗ), предусматривающих судебное преследование за распространение лжи и клеветы публично с использованием информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть Интернет, в отношении одного либо нескольких лиц, в том числе индивидуально не определенных. Я сознательно отдаю себя в руки правосудия. Что же касается людей, против коих направлены мои обвинения, я не знаком с ними, никогда их не видел и не питаю лично к ним никакого недоброго чувства либо ненависти. Для меня они всего лишь обобщенные понятия, воплощения общественного зла. И шаг, который я предпринял, разместив на сайте это письмо, есть просто крайняя мера, долженствующая ускорить торжество истины и совершенствование правосудия. Правды —вот все, чего я жажду страстно ради человечества, столько страдавшего и заслужившего право на счастье. Негодующие строки моего послания —вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных, и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях! Я жду.

  Соблаговолите принять, Суга-сама, уверения в совершенном моем почтении.

  10 понравилось

  0

  357