Отзывы о книге Из песка и пепла
holliday16 декабря 2020Самая сильная и взрослая книга Хармон
— И что ты узнала? — спросил Анджело, немедленно напомнив себе отца Себастиано. Он скорее ухмыльнулся, стараясь сгладить впечатление. — О, много чего. Но самого важного так и не поняла. — Чего же? — За что люди так нас ненавидят?
Италия, 1943 год... Нет, не так.
Флоренция, 1929 год. Камилло Росселли, итальянский еврей в третьем поколении, привечает в своем доме внука кухарки и управляющего — одиннадцатилетнего Анджело Бьянко, чья жизнь в Америке закончилась вместе со смертью матери. Девятилетняя Ева Росселли, отчаянно тоскующая по другу-ровеснику, старается стать ему самой лучшей сестрой — пускай он католик, собирающийся в духовную семинарию, а она иудейка, мечтающая занять место первой скрипки в Тосканском оркестре.
Флоренция, 1938 год. Пришедшие к власти фашисты начинают принимать один расовый закон за другим. Евреям больше не позволяется учиться в итальянских школах и университетах, владеть недвижимостью, жениться на не-евреях. Затем — останавливаться в отелях и размещать в газетах объявления. Затем — заходить в магазины и иметь в доме радио.
Рим, 1943 год. Италия выходит из войны, и Германия немедленно оккупирует всю страну севернее Неаполя. На не успевших уехать — или умереть — евреев начинаются облавы. Тех, кого отправили в лагерь Берген-Бельзен, считают счастливчиками: говорят, там не разлучают с семьями, а на обед иногда дают немного сыра — не то что в Освенциме, откуда не возвращаются даже слухи. Католическая церковь с негласного одобрения папы начинает укрывать евреев в духовных семинариях и церквях, и Анджело — теперь уже священник и секретарь папской курии — убеждает Еву спрятаться в монастыре Святой Цецилии. Именно здесь начинается их основная история — история итальянского подпольного движения, по крупицам воссозданная автором на основе реальных событий.
Разумеется, о геноциде евреев писали и до Эми Хармон, будут неоднократно писать и после. Зачем нужна сотая книга о Холокосте? Тысячная — о Второй мировой? Наверное, затем же, зачем художники пишут портреты: каждый пропустит реальность через свой субъективный взгляд и привнесет те нюансы и акценты, которые не сумеет больше никто. В послесловии Эми Хармон упоминает, что долго не могла решиться на книгу в декорациях той эпохи — из-за ее масштаба и неоднозначности, — но я рада, что в конце концов "Из песка и пепла" увидела свет. Потому что Италия времен Второй мировой — запутавшаяся, опозоренная, угодившая между двух огней — ждала именно такого биографа: сочувственного и по-матерински принимающего.
В начале романа есть эпизод, где Анджело, уже почти выпускник семинарии, заходит в знакомую флорентийскую аптеку и замечает у входа новую табличку "Евреям и собакам вход воспрещен":
— Я ходил к вам годами, — продолжил Анджело спокойно. — Но порога вашего больше не переступлю, пока на двери будет висеть этот знак. — Но вы не еврей, синьор, — возразила женщина. Черная семинарская сутана и широкополая шляпа указывали на это более чем определенно. — Нет. И не собака. И не фашистская свинья. И Анджело, оставив мазь на прилавке, развернулся к выходу. — Все не так просто, синьор, — окликнула его продавщица. Когда Анджело обернулся, ее лицо было пунцовым. Ему удалось ее смутить. Хорошо. — Все именно так просто, синьора, — ответил он. И для него это действительно было так — правда, в которую он верил всем сердцем. Черное и белое. Добро и зло.
В дальнейшем этот эпизод никак не комментируется и не получает развития — но он очень хорошо отражает позицию Хармон: на самом деле все отнюдь не так просто, и между черным и белым пролегает множество градаций серого. "Полагаю, все мы — сумма тех мест, в которых были воспитаны, людей, которые нас любили или оказывали на нас влияние, и истин, которые нам внушали снова и снова по мере взросления", — запишет в 1944 году Ева в своем дневнике признаний, и хотя эта фраза будет относиться к одному конкретному человеку, она применима абсолютно ко всем героям Хармон — будь то обезумевший немецкий офицер, переметнувшаяся на сторону гестапо итальянская полиция или простодушная жена главы СС в Риме. Своеобразная жестокость Хармон в том, что у нее, в отличие от многих авторов, нет фашистов — понятных злодеев, фашистов — картонных ублюдков. Практически за каждым персонажем стоит сложная предыстория, отдельный извилистый путь до точки "здесь и сейчас", и ты, однажды осознав его со всеми поворотами, уже не можешь слепо порицать или ненавидеть, пусть даже так было бы намного проще.
Безусловно, это самая сильная и взрослая книга Хармон. Мне сложно понять, чем руководствовалась люди, проставившие к ней теги "книги для подростков" и "любовные романы", потому что в первую очередь это историческая драма, во вторую — семейная сага, и только в третью — если кому-то так сильно хочется — любовный роман. Разумеется, все книги Хармон — так или иначе о любви, но "Из песка и пепла" — менее всего о любви романтической, и более всего — о семейных связях, тех уходящих в глубину корнях, которые позволяют человеку устоять в самую страшную жизненную бурю. На этом образе родового древа строится все мировоззрение Евы — и, как мне кажется, мировоззрение самой Хармон, чьи взгляды, несмотря на христианское вероисповедание, во многом близки к иудаизму. Родители, дяди и тети, кузены, друзья и соседи — как у дерева нет лишних ветвей, так в "Песке и пепле" нет персонажей-статистов. Каждый, появившийся в повествовании хотя бы на пару страниц, обладает собственным уникальным характером и манерой речи — неповторимый осколок исторической мозаики, — и это неуловимо роднит Хармон с моей любимой Диной Рубиной, которая точно так же показывает течения эпох через призму судьбы "маленького человека".
Другая, более очевидная ассоциация — с "Поющими в терновнике" Колин Маккалоу — вынесена на обложку, но представляется мне не вполне корректной. Запретная любовь еврейки и католического священника — безусловно лакомый повод уложить новинку в прокрустово ложе сравнений с классикой, но правда в том, что столь колоритная пара была выбрана Хармон отнюдь не ради пикантности. Почти все диалоги Евы и Анджело — бесконечная дискуссия бунтарки и конформиста, пытливого ума и приверженности традициям. Почему священникам нельзя иметь семью? Стремиться к бессмертию души и одновременно продолжаться в потомках? Кто вообще решил, что Бог хочет именно такой жертвы, что он будет счастлив, сделав несчастными своих служителей?.. Как можно догадаться, ответ "так принято" Еву не устраивает — и она вместе с автором продолжает докапываться до правды, становясь все более неудобной в глазах окружающих. Именно Ева впервые задаст и самый трудный вопрос: "Как Бог может допускать подобные зверства, если он действительно существует, не слеп и не равнодушен к делам человечества?" — но на этот раз ее поддержит и Анджело, который на протяжении книги последовательно проживает все этапы кризиса веры.
Сложно представить, сколько месяцев ушло у Хармон на работу над этим романом, сколько карт, хроник и исторических свидетельств ей пришлось поднять. Если бы нужно было охарактеризовать его одним словом, я бы выбрала "полифонический". Другой автор развернул бы на таком материале минимум трилогию — но Хармон умещает на пятистах страницах и солнечную жасминовую Флоренцию, и раскаленный от жары и напряжения Рим, и вонючий заколоченный вагон на север, в которым ты от тесноты останешься стоять даже мертвым. Будет здесь и нетипичный для Хармон графичный секс, беспощадный в своей откровенности именно потому, что это НЕ постельная сцена; и редкие драгоценные проблески счастья посреди кромешного ада; и неожиданный, но строго рассчитанный юмор, позволяющий читателю вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, прежде чем снова опуститься на самое дно.
В этом смысле книга выверена так же, как выверены любимые героиней концерты Шопена, — и мне очень хотелось бы, чтобы вы не пролистали ее, торопясь добраться до развязки, а прожили медленно и вдумчиво, подмечая все завязанные автором узелки. В плане языка она значительно проще дилогии Джеру — при описании таких событий словесные украшательства были бы неуместны, — но потрясающе замысловата в отношении символики, которая становится заметна только со второго или третьего прочтения. Например, для меня как филолога оказались приятным сюрпризом цветовые параллели (белый песок — белый снег — белый пепел) и многослойность таких однозначных на первый взгляд образов, как святой Георгий и поверженный им дракон. При переводе я рискнула добавить несколько сносок от себя — обращайте на них внимание, поскольку это тоже немаловажные ниточки авторского гобелена. И, конечно, слушайте ритм. Весь этот роман — непрерывный стон Евиной скрипки, и мне кажется, он заслуживает, чтобы его не только прочли, но и услышали.
Ева отложила скрипку. Уже не сдерживая слез, опустилась на колени перед дядей, обвила его руками и притянула к себе, прижавшись щекой ко впалой груди. Он мягко обнял ее в ответ, и оба застыли в горестном молчании, прислушиваясь к ветру, который выводил одну и ту же тоскливую ноту. Звучанием она странно походила на ту, которую Ева вплела в Шопена, — и на секунду она задумалась, станет ли этот ветер единственным свидетелем и плакальщиком, когда смерть, покончив с Австрией, доберется и до них тоже.
8 понравилось477
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым