Рецензия на книгу

• 

  AndrejGorovenko

  30 ноября 2020

  Русская Кассандра

  Гиппиус З. Н. Дневники. Воспоминания. Мемуары. – Минск: Харвест, 2004. – 304 с.

  — Что такое Гиппиус?
  — Бездарная завистливая поэтесса.
  Так выразился в мае 1925 г. Есенин, переплавляя свои старые обиды в очерк «Дама с лорнетом»; вышел короткий, дышащий злобой памфлет. Судить о поэтической одарённости (или бездарности) Зинаиды Николаевны я не берусь, а вот обвинение в завистливости считаю возможным решительно отвести. Когда Есенин делал первые шаги в литературе, З. Н. его хвалила:
  

  
  В стихах Есенина пленяет какая-то „сказанность“ слов, слитость звука и значения, которая дает ощущение простоты... Никаких лишних слов нет, а просто есть те, которые есть, точные, друг друга определяющие... Есенин — настоящий современный поэт.
  (журнал «Голос жизни», Пг., 1915, 22 апреля, № 17, с. 12; статья «Земля и камень», подписанная псевдонимом «Роман Аренский»).

  Острая неприязнь к Есенину возникла только после революции, в 1918 г., когда он начал подпевать большевикам. Их сторонников, равно как и сочувствующих, З. Н. зачислила скопом в разряд «нелюдей» (в этот разряд попал даже Блок).
  Политические убеждения Зинаиды Николаевны были твёрдыми, как скала. Нравственный ригоризм этой необыкновенной женщины сочетался с высочайшим интеллектом и эмоциональной скудостью – черты, засвидетельствованные многими современниками. Вот коллекция отзывов из воспоминаний редактора эмигрантского парижского журнала «Современные записки»:
  

  
  За ум и острое, жалящее перо Гиппиус сравнивали со змием и даже с вульгарной „змеёй подколодной“. Гумилёв называл её „больной жемчужиной“. Ремизов — „вся в костях и пружинах, устройство сложное, но к живому человеку никак“. Петербургские иерархи — „белой дьяволицей“. Даже друзья, сохранившие верность, — „ведьмой“...
  (Вишняк М. В. Современные записки. Воспоминания редактора. СПб., 1993. – С.154).

  А вот свидетельство Николая Бердяева:
  

  
  Я считаю З. Н. очень замечательным человеком, но и очень мучительным. Меня всегда поражала её змеиная холодность. В ней отсутствовала человеческая теплота. Явно была перемешанность женской природы с мужской, и трудно было определить, что сильнее.
  (Бердяев Н. Самопознание. М., 1990. – С. 131).

  Дневники З. Н., перепечатанные минским издательством «Харвест» с какого-то зарубежного издания в чисто пиратской манере — без указания на источник текста, без справочного аппарата — даже в таком виде представляют огромный интерес. Поражает сила политической интуиции этой литературной дамы: она ясно видит ближайшее будущее, роковую слабость либералов, их ошибки, возможные последствия этих ошибок; некоторые суждения воспринимаются как пророчества. Да она и сама сравнивает себя с Кассандрой (с. 80).

  Ранние записи, 1914— 1916 гг., ещё отрывочны. Переломный 1917 год освещён очень подробно (до 7 ноября старого стиля включительно). Продолжение в значительной части утрачено; уцелел только финальный фрагмент, с июня 1919 г. по декабрь. Для многих именно финальный фрагмент будет особенно интересен: хорошо видно, до какого состояния довели большевики за пару лет недавнюю столицу империи. Со временем этот ранний социальный эксперимент, с треском провалившийся, будут стыдливо именовать «политикой военного коммунизма» и выдавать за нечто вынужденное.

  24 декабря 1919 г. З. Н. и её муж, Д. С. Мережковский, выехали из холодного и голодного Петрограда, имея твёрдое намерение бежать из Совдепии (что счастливым образом осуществилось). В эмиграции З. Н. никаких мемуаров не писала, ограничившись публикацией дневников. С какой целью издательство «Харвест» анонсировало в заголовке не существующие в природе «Воспоминания. Мемуары» — остаётся загадкой.
  
  З. Н. и её ближний круг: Д. В. Философов, Д. С. Мережковский, В. А. Злобин. Фото, предположительно, начала 1920 г.

  При большевиках ведение дневника с острым политическим содержанием представляло реальную опасность для жизни, да и при царе не было невинным развлечением. Вот запись от 27 февраля 1916 г.:
  

  
  Кажется, скоро я свою запись прекращу. Не ко времени. Нельзя дома держать. Сыщики не отходят от нашего подъезда.
  < ... >
  Следят, конечно, не за нами... Хотя теперь следят за всеми. А если найдут о Грише непочтительное...
  Хотела бы я знать, как может понять нормальный англичанин вот это чувство слежения за твоими мыслями, когда у него этого опыта не было, и у отца, и у деда его не было?
  Не поймёт. А я вот чувствую глаза за спиной, и даже сейчас (хотя знаю, что сейчас реально глаз нет, а завтра это будет запечатано до лучших времен и увезено из дома) — я всё-таки не свободна, и не пишу всё, что думаю.
  (С. 64-65)

  Квартира 3. H. и Д. С. находилась в доме, стоящем на углу улиц Сергиевской (ныне Чайковского) и Потёмкинской. Окна выходили на Таврический сад, за его деревьями виден был купол дворца, занимаемого Государственной Думой. После начала Февральской революции дом оказался рядом с эпицентром событий, и квартира супругов Мережковских, отличавшихся повышенной общительностью, превратилась в некий перевалочный пункт для политически активных граждан самого разного толка (не говоря уже о том, что здесь продолжали бывать литераторы).
  

  
  У нас всё равно штаб-квартира для знакомых и полузнакомых (иногда вовсе незнакомых) людей, плетущихся пешком в Думу (в Таврич. Дворец). Кого обогреваем, кого чаем поим, кого кормим.
  (С. 104)

  Не бывало здесь только большевиков, но о них рассказывали:
  

  
  Они страстно ждут Ленина — недели через две. «Вот бы дотянуть до его приезда, а тогда мы свергнем нынешнее правительство».
  (с. 117, запись от 6 марта 1917 г.)

  Но пока Ленин в пути, а большевики только собираются с силами, на авансцене истории — Керенский, добрый приятель Мережковских и нередкий гость в их квартире на Потёмкинской. Первое время З. Н. относилась к нему очень сочувственно. Запись от 18 июня 1917 г. уже показывает разочарование.
  

  
  Керенский? Я убеждена, что он понимает момент, знает, что именно это нужно: "взять на себя и дать им", но... я далеко не убеждена, что он:
  1) сможет взять на себя и
  2) что, если бы смог взять, — тяжесть не раздавила бы слабых плеч.
  Не сможет потому уже, что хотя и понимает, — но и в нём сидит то же впитанное отвращение к власти, к её непременно внешним, обязательно насильническим, приёмам. Не сможет. Остановится. Испугается.
  Носители власти должны не бояться своей власти. Только тогда она будет настоящая. Её требует наша историческая минута. И такой власти нет. И, кажется, нет для неё людей.
  (С. 150)

  Люди найдутся, но это будут ненавистные большевики. В начале октября опасность переворота уже очевидна, и З. Н. выносит Керенскому приговор:
  

  
  Когда история преломит перспективы, — быть может, кто-нибудь вновь попробует надеть венец героя на Керенского. Но пусть зачтется и мой голос. Я говорю не лично. И я умею смотреть на близкое издали, не увлекаясь. Керенский был тем, чем был в начале революции. И Керенский сейчас — малодушный и несознательный человек; а так как фактически он стоит наверху — то в падении России на дно кровавого рва повинен — он. Он. Пусть это помнят.
  (С. 204, запись от 8 октября 1917).

  Должно быть, это очень страшно — всё видеть, всё понимать, и не иметь возможности ничего сделать. Но есть дневник, и потомки увидят роковые годы своей страны глазами русской Кассандры. В этом — её победа.

  11 понравилось

  0

  644