Рецензия на книгу

• 

  varvarra

  18 октября 2020 г.

  «Добрый день, всего вам светлого!»

  Я умру, если никто не скажет: «Люблю!»

  Это очень грустная книга. Грустная, как глаза клоуна за напускной весёлой маской.
  Не люблю цирк. При виде ярких трюков под бравурные звуки оркестра где-то внутри меня рождается боль: это сколько же нужно труда и тренировок, чтобы выделывать такое! это же опасно! Смешить разношерстную публику и того хуже: а если тебе не до смеха? если горе случилось или плохое настроение?
  А кто-то сидит и возмущается, что деньги зря заплатил, как будто хорошее настроение можно купить. Очень метко Владимир Высоцкий написал:
  Зритель наш шутами избалован —
  Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
  И кричит: «Да разве это клоун?
  Если клоун — должен быть смешной!»
  Цирк не люблю, но преклоняюсь перед цирковыми артистами.
  О себе Енгибаров пишет кратко: как после долгих мытарств поступил в Цирковое училище, о начале карьеры, о первом сольном концерте, о маме, мечтавшей дать сыну высшее образование, о первом ноября - дате, которая казалась неслучайной...
  1 ноября 1956 года - успешное начало карьеры пантомимиста выступлением в клубе Московского государственного университета.
  1 ноября 1963 года - первый сольный концерт пантомимы «О смешном и грустном».
  О работе в цирке коверным клоуном можно догадываться, читая «цирковые зарисовки». Из чего состоит кочевая жизнь артиста? Есть в ней трудности и неудобства: многочасовые тренировки, неизбежные травмы, «жлобы» администраторы, чужие квартиры-клоповники, бутерброды наспех, которые компенсируются миллионами добрых улыбок, цветов, криков «браво».
  Книга Леонида Енгибарова не случайно попала в жанр поэзии, коротенькие зарисовки пронзительны и искренни - только в стихах бывает подобная проникновенность. Даже о боксе Леонид говорит как об искусстве. Строчки о единственной на свете Праге; длинноногой смуглой девчонке; дорогах и лестницах; дождях, фонарях, одиночестве; космосе, звёздах и земных делах... - строчки светлые и грустные, мудрые и напутственные...

  
  Не обижайте человека, не надо.

  Стихи-притчи. Стихи-воспоминания. Стихи-пантомимы. Стихи-тоска. Стихи-одиночество.

  
  В вашем мире я жить не смог, а в своем я совсем один.

  Читаешь их и понимаешь, как это важно - не разучиться дарить цветы, улыбки, добрые слова...

  Шут был вор: он воровал минуты —
  Грустные минуты, тут и там, —
  Грим, парик, другие атрибуты
  Этот шут дарил другим шутам.
  В светлом цирке между номерами,
  Незаметно, тихо, налегке
  Появлялся клоун между нами
  В иногда дурацком колпаке.
  Зритель наш шутами избалован —
  Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
  И кричит: «Да разве это клоун?
  Если клоун — должен быть смешной!»
  Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:
  «Вышел на арену — так смеши!» —
  Он у нас тем временем печали
  Вынимал тихонько из души.
  Мы опять в сомненье — век двадцатый:
  Цирк у нас, конечно, мировой, —
  Клоун, правда, слишком мрачноватый —
  Невеселый клоун, не живой.
  Ну а он, как будто в воду канув,
  Вдруг при свете, нагло, в две руки
  Крал тоску из внутренних карманов
  Наших душ, одетых в пиджаки.
  Мы потом смеялись обалдело,
  Хлопали, ладони раздробя.
  Он смешного ничего не делал,
  Горе наше брал он на себя.
  Только — балагуря, тараторя —
  Все грустнее становился мим:
  Потому что груз чужого горя
  По привычке он считал своим.
  Тяжелы печали, ощутимы —
  Шут сгибался в световом кольце, —
  Делались все горше пантомимы,
  И морщины — глубже на лице.
  Но тревоги наши и невзгоды
  Он горстями выгребал из нас —
  Будто обезболивал нам роды, —
  А себе — защиты не припас.
  Мы теперь без боли хохотали,
  Весело по нашим временам:
  Ах, как нас приятно обокрали —
  Взяли то, что так мешало нам!
  Время! И, разбив себе колени,
  Уходил он, думая свое.
  Рыжий воцарился на арене,
  Да и за пределами ее.
  Злое наше вынес добрый гений
  За кулисы — вот нам и смешно.
  Вдруг — весь рой украденных мгновений
  В нем сосредоточился в одно.
  В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
  Барабана дробь — и тишина…
  Слишком много он взвалил на плечи
  Нашего — и сломана спина.
  Зрители — и люди между ними —
  Думали: вот пьяница упал…
  Шут в своей последней пантомиме
  Заигрался — и переиграл.
  Он застыл — не где-то, не за морем
  Возле нас, как бы прилег, устав, —
  Первый клоун захлебнулся горем,
  Просто сил своих не рассчитав.
  Я шагал вперед неутомимо,
  Но успев склониться перед ним.
  Этот трюк — уже не пантомима:
  Смерть была — царица пантомим!
  Этот вор, с коленей срезав путы,
  По ночам не угонял коней.
  Умер шут. Он воровал минуты —
  Грустные минуты у людей.
  Многие из нас бахвальства ради
  Не давались: проживем и так!
  Шут тогда подкрадывался сзади
  Тихо и бесшумно — на руках…
  Сгинул, канул он — как ветер сдунул!
  Или это шутка чудака?..
  Только я колпак ему — придумал, —
  Этот клоун был без колпака.
  

  
  Я карманный вор. Я король карманных воров. Я богат и счастлив. Я почти что счастлив.
  Вот только жаль, что никто не носит сердце в кармане!

  54 понравилось

  1,6K