Отзывы о книге Избранное
laonov7 октября 2020Эвридика
Когда мне одиноко, ко мне приходят друзья… умершие друзья. Я просто подхожу к небу: мой друг по одиночеству — окно. Мы часто с ним стоим обнявшись: за голубыми плечами окна на днях проходил Мопассан. Погода была — вылитый Мопассан. Погода улыбалась и заигрывала с женщинами прямо на улице, целуя им руки осенним и тёплым дождём. Потом была погода-рай. Вдоль синего течения ветра шли Есенин и Пушкин, о чём-то мило беседуя. В спокойном течении синевы зеркально отражалась тень Александра Сергеевича, и это было так славно, даже, чудесно, т.к. рядом шёл Сергей Александрович, подняв улыбку, как шляпу, к шумящей листве возле моего окна. А потом пошёл дождь, и замер, посреди улицы, совсем как человек, о чём-то вдруг задумавшийся, быть может, вспомнивший, не забыл ли он что-то дома…
Мимо смешного и стоящего посреди пустой улицы дождя, шла красивая женщина, держащая за руку девочку: Вероника Тушнова и Ника Турбина. Дождик оглянулся на женщину, что-то вспомнил и засеменил по делам, смотря на асфальт; споткнулся о бордюр, пробурчал что-то под нос и скрылся под высокими деревьями. Дождик пропал, исчез на глазах, и деревья почувствовали свою вину за это, что он пропал в них, и деревья зашумели листвой так, словно бы идёт дождь, светлый и ласковый дождь, словно бы с дождём ничего не случилось и он продолжает куда-то идти.
Девочка улыбнулась и протянула ладошку к вспорхнувшим птицам: девочка закрыла глаза и прижала к груди влажный, лазурный букетик птичьих голосов. Я открыл голубое окно, словно свою прозрачную грудь: в нём билось солнце и ветер в листве. Улыбнувшись, я пригласил женщину и ребёнка к себе: они прозрачно и нежно отразились в моей груди… окно дрогнуло в руке голубой страницей, и когда я его закрывал, перелистывал, в нём случайно отразились птицы, рыжий, осенний кот на ветке, грустный прохожий и клочок соседнего дома с ребёнком в окне: всё это тоже вошло в мою грудь: все стали моими гостями. Но всё это было лишь в дружелюбном воображении моего одинокого сердца: я просто сидел у окна, за которым шёл дождь. Я просто.. открыл томик Вероники Тушновой и, словно оживший гербарий счастливого детства, ко мне в комнату влетела бабочка.
У каждого есть в жизни хоть одно, свое, совсем особенное место. Припомнишь двор какой-нибудь, окно, и сразу в сердце возникает детство.
Вот у меня: горячий косогор, в ромашках весь и весь пропахший пылью, и бабочки. Я помню до сих пор коричневые с крапинками крылья.
Набокову бы понравился стих ( отрывок), с его тёплым слиянием слова и бабочки, слова, пригвождённого иглою прохладной звезды к белой тишине листа. Закрываю глаза. В памяти сердца — угловатый, лазурный почерк полёта мотылька. Так сердце трепещет в ладонях лёгких моих: делаю выдох, и сердце освобождается на миг, летит бог знает куда, задевая перепуганными крыльями листву голубую касаний моих друзей, любимой… Мои лёгкие, ладони моих лёгких — блаженно пусты: на моих губах, как на осенней листве, замер мотылёк стиха Тушновой. Снова закрываю глаза…
Не так давно я был на кладбище. Люблю бродить с другом по кладбищу: вот тут — мой утонувший друг, чуть дальше — мой отец. Пройдёшь чуть дальше — забытые могилы, заросшие травой и солнцем. У обрыва лежит поломанный деревянный крест, лицом таблички к земле: словно бы шёл человек после смерти, шёл среди звёзд и ненастья без сил, и упал, раскинув руки креста. Переворачивать такие таблички с именем и фото, всё равно что гадать на страшных картах: кто это? Мужчина или женщина? Какое имя? Годы смерти? Поднял крест, словно человеку помог. Душе помог дойти до звёзд. Это женщина. Красивая. Забытая всеми… На кресте — распятие. Ладони Христа пробуравлены шурупом. Кровь ржавчины и осени сочится из запястий…
У меня есть странная привычка, с детства ещё: я люблю на кладбище… ловить кузнечиков и бабочек. Когда моя подруга впервые увидела это, удивилась, а потом присоединилась ко мне. Есть что-то райски-грустное в этом, особенно когда бабочка сидит на холмике могилки: словно душу человека ловишь а потом выпускаешь в небо. Но теперь я на кладбище один… Сел возле поднятого креста неизвестной девушки, достал томик Тушновой и стал читать стихи. Со стороны, наверное, я был похож на нежного сумасшедшего, пришедшего на свидание… к умершей девушке. Читаю стихи ей, бабочкам, осенней листве.
Горит в пылинках солнечное утро, мерцает зной...И мы одни с тобой. Ты так в глаза мои глядишь, как-будто они полны водою ключевой.
Мурашки сердцебиений от этой внутренней рифмы: зной — тобой. Слияние томления жара в природе и томления сердец… Если мысленно, как на сенсорном телефоне, пальцами сузить зрачок пространства и времени, отдалив в бесконечность реснично-голубые контуры дня и двух влюблённых, то будет видно, как их тела умрут и распадутся на мириады пылинок, звёздно заигравших в луче всей природы: они и после смерти будут вместе срываться многоточием пыльцы с крыльев бабочки, стиха.. Вновь закрываю глаза..
Почему я раньше ничего не знал об этой удивительной поэтессе? Строгий отец настоял на том, чтобы она поступила в медицинский… а душа её рвалась к звёздам. Во время войны Вероника была медсестрой в госпитале. Её называли: доктор с тетрадкой. Ангел-муза в белом халатике… С бредящих уст раненых солдатиков срывались слова об их любимых, открывались раны сердца… но входила она, словно бабочка залетела в окошко и комната оживала, цвела улыбками глаз.
Белые бинты страничек с её стихами ложились на измученные сердца раненых. А потом был сложный узор любви и раны..раны. Два несчастных брака, ребёнок, предательство, одиночество… тёмный лучи туннеля и несущееся в нём в никуда — сердце, мерцающее пылинками сердцебиений, и вспышка света — последняя любовь: поэт Александр Яшин.
Но как её стихам не было места в то жестокое время, так не было место и её любви: Александр был женат, были дети.. Есть что-то символическое в том, что первый муж Вероники был психиатром и в том, что жена его возлюбленного страдала душевным расстройством, и потому Александр не мог её бросить… как не мог и не любить Веронику. Некая тень любви и память сердца о её настоящей любви, мрачным холодком легла на её первый брак: их любовь стала заложницей, страдающей душевным.. сердечным расстройством. Почему любовь, словно нечто инородное на земле, похожа на пулю, застрявшую возле сердца ( а ещё недавно она звенела в металле колокола и трогала сердце!), или на засвеченную фотографию?
Вот в детстве , юности, проступает что-то нежное, голубые вспышки листвы, дождя, целующего плечи и руки… и засвечено фото. А дальше зрелость, одиночество, и опять что-то нежное проступает.. уже его тёплые губы целуют плечи, идёт дождик и влюблённые прячутся в стогу вечернего сена, похожего на нежно взошедшую луну: люди лунного света! Вероника и Александр скитаются по мрачным гостиницам и опустевшим дачам, словно преступники и воры, пряча свою любовь от людей: ей нет места, нигде… Тёплые касания, поцелуи, слетают голубой, осенней листвой, и вновь душа оделась холодом и мраком, вновь обнажена до одиночества и боли, словно только что вброшена в мир: зачем? для чего?
Александр, дабы избежать сплетен, просил Веронику выходить с электрички за 2-3 остановки. Здравствуй, безумный и милый 20 век! Уже не нужно бросаться под поезд, как Анна: поезд сам выбрасывает тебя по частям, переезжая сердце твоё. У каждого из нас есть такой поезд, не правда ли? Это могут быть холодные, в узорах папоротников, окна писем, несущихся бог знает куда, на юг сердца, и вдруг — тишина, и сердце вышло на станции — осень...
Это невыносимо.. это — подлинно проявившийся скорбный лик любви на земле, отверженной и гонимой. Похоже на изнанку любви Цветаевой и Пастернака:
Сегодня вечером, холодя себе весь левый сердечный бок промёрзлой стеной осеннего вагона ( сидела у окна) думала: этого жизнь мне не даст: Вас не даст рядом. Даст чехов, немцев, студентов, гениев, ещё кого-то… но не вас.
Что ощущала тогда Вероника, на незнакомой и ненужной станции, так похожей на жизнь многих из нас? Зачем-то шумит прохладной синевой листва… куда-то спешат люди, почему-то улыбаются… А душа — обнажена насквозь небесам, как одинокое деревце, и сердце похоже на грустное гнездо: есть птенцы-самоубийцы, выбрасывающиеся раньше времени из гнезда, а тут.. целый мир, с его милым солнцем, дождём, друзьями и городом вдалеке… выбросился вниз головой, и разбился, а ты зачем-то живёшь… И в этом страшном и тёмном мире, где нет места любви, как символ — выстрел в пустой комнате Александра. Его там не было, и тем это ещё абсурдней, словно бы тишина приставила к виску револьвер и застрелилась. Это был сын Александра. Страдая от неразделённой любви, он просто вошёл в кабинет отца и застрелился. Вероники и Александру не было в мире места нигде, и они расстались, затравленные толпой.
От тоски, Вероника заболела раком. В конце жизни, к ней в больницу пришёл друг и пытался поднять ей настроение. Вероника с грустной улыбкой промолвила: «не надо, после антибиотиков у меня стягивает губы и мне больно улыбаться» Пришёл Александр. Она сказала другу и ему: отвернитесь, я переоденусь.
- Мальчики! ( окликнула их звонкая и радостная заплечная тишина).
В последние свои дни, измученная болезнью, Вероника не допускала к себе Александра. Она хотела, чтобы он запомнил её красивой и жизнерадостной. Через несколько лет от той же болезни умер и Александр Яшин, и это было похоже на историю Ромео и Джульетты: им не было места нигде. Она умерла раньше, но он пришёл к ней… и она ожила, но было уже слишком поздно. Он умер от тоски по ней, как и она по нему. Они родились в один день…
Вся поэзия Вероники — сплошной, пронзительный оклик нам, жизни: мальчики! Как тогда, в больнице… В этом больном мире, поэзия, любовь и душа стали узницами: звенящий, как световой ливень сквозь улыбку листвы, оклик всем нам: люди! Мне безумно жаль тех людей, кто делит поэзию на мужскую и женскую. Это как.. поднять лицо и сердце к звёздам, говоря: эти звёзды — женщинам, а вон те — мужчинам. Поэзия Вероники чем-то похожа на пронзительную картину Ван Гога — Терраса ночного кафе. Все бури, судороги сердца, остались где-то за кадром сердца, слова — в кафе. Сердце вышло на открытый воздух, вдохнуть тишину и ночь.
Столики, как кувшинки стихов, замерли в текучем сумраке. В небе, между раскрытых молитвенно ладоней домов, как чудо на землю нисходит звёздная благодать: звёзды как бы нежно отражают столики на земле, в ожидании милых друзей, любимого человека… Ах, чудесные, гостеприимные звёздные столики! Какие души подсядут-подлетят к вам? Вот подсел Есенин за столик. Здраствуй, милый! Вероника в юности видела Есенина, когда он приезжал в Казань. В ней очень много от Есенинской журавлиной нежности покоя, как бы парящей над землёй. Вот начало стиха Вероники — Осень.
Как жёлтые звёзды, срываются листья И гаснут на чёрной земле
А вот у Есенина
Листьями звёзды льются В реки на наших полях...
Совершенно изумительный негатив образности. У Вероники — листья срываются как звёзды на тёмную Землю и гаснут. Земля становится ночью. Небо — голубой, округлой памятью о Земле. Свершается маленький апокалипсис ( знакомый многим влюблённым), растворение неба — в любовных объятиях тоскующей земли. У Вероники удивительный, скрытый космизм поэтики, не уступающий космизму Перси Шелли, Цветаевой, Платонова. Говорить о Веронике — как о поэтессе для женщин — преступление, или эти женщины — боги.
А вот и Андрей Платонов подсаживается за звёздный столик и улыбается Веронике.
Бродят степью седые козы, В небе медленных туч гурты.. Запыхавшиеся паровозы Под струю подставляют рты.
Здесь какое-то райское замирение образа есенинского жеребёнка, бегущего за паровозом, и, собственно, самого паровоза: нежное одухотворение материи: паровоз как бы устремляется в небо, в голубые луга. Жеребёнок, ребёнок… в поэзии Вероники этот есенинский (закадровый) образ отверженности жеребёнка, растерявшегося ожидания посреди голубого поля с солнцем на рельсах — сквозной. Но место жеребёнка заняло сердце. Поэтика Вероники вообще — ангелическая. Чувствуется, что эта женщина много страдала, надеялась, любила, видела смерти людей и предательства. Но это не озлобило её. Она не закрылась от мира гордостью и презрением… нет, словно ангел, она как бы воспарила, зацвела над собой: лиственность ладоней над лицом любимого…
Вероника не стеснялась показать свою «слабость» — душу, искренность: да, от неё ушли но она.. любит, тоскует, ждёт и прощает ( в этих 4 словах почти вся земная жизнь). Эта спиритуалистическая нежность ангела у Вероники распространяется на всю природу, от осенней и ранимой листвы под дождём, до животных милых и человека, чьё сердце, как осенний лист, изменяет в последний миг рукам, протянутых к нему и летит бог знает куда… Жизнь и красота на земле так бесконечно уязвимы… так похожи на детей. Разве можно обижаться, не любить их? У Вероники есть удивительная строчка: Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Прекрасно! Это больше, чем Декартово — мыслю, следовательно существую. Нет! Люблю — следовательно существую.. существуем!! Вероника словно бы чувствовала, что ей не так уж много отведено времени, и потому, спешила жить, бережно относиться ко всему в мире: жить, прощать и любить... как это легко и просто, но мы часто забываем об этом, и Вероника своей поэзией даёт нам всем этот бережный взгляд на сквозную и ранимую мимолётность жизни, любимых, любви.
Данная мысль Вероники напоминает поэтику Перси Шелли ( она, как и Цветаева, Платонов — из небесной родословной Шелли. Она любит всё. Любит дальше себя — всем, всей красотой мира, его болью и счастьем, и потому может простить всех, воспеть — всё.) Для Шелли — красота мира была основой добра. Желание поэта, влюблённого — открыть объятья сердца всем, счастью и горю людей, вобрать всю ранимую красоту и боль природы в себя и прорасти ими в мир — стихами и любовью ( судя по стихам Вероники, этого пантеистического порыва любви не очень понимали те, кто был с нею рядом). Веронике жизненно важно вдохнуть любимого ли, друга, природу — в себя, и прорасти ими.
Хочется подхватить порыв пантеизма любви Вероники, как и Шелли, распахнувший душу миру, ощутив себя тем, что она любит, что будет жить дальше неё: облака на заре, стихи, дождик над влюблёнными… Да, Вероника, вы правы: старости на свете нет, и времени для любящего — нет. Хочется душой, по ступенькам воздуха, всего того, что вы любили и я люблю: листву берёз, облака на заре и вечерний снег у загрустившего фонаря… приблизиться к вам сквозь время, и обнять, и тогда листва стихов и голубые веточки строк, ваша милая душа, прорастут сквозь ваши запястья, грудь и плечи мои, и люди удивятся этой весне двух людей. Помните как вы писали: да, ты мой сон, ты выдумка моя! Неужели даже те, кого вы любили, не видели эту весну вашего сердца? Быть может они даже укоряли вас: ты любила не меня! Ты меня выдумала!
Боже! Да, да! Выдумала!! Да красота и любовь и держаться на земле этой святой выдумкой, которая есть — душа вещей. Сам наш мир - чья-то грустная выдумка. Поэт и влюблённый дышат объектом любви, и возносят его в его родную стихию — к звёздам, Его, и никого другого возносят! И там, среди звёзд, где нет гордыни, обид и мелочных страстей, любит его одного — настоящего! Вероника легко могла бы сказать своим возлюбленным и друзьям, природе, словно блоковский Демон, вознеся их над Землёй: разжать объятья крыльев? Хочешь быть собой? Как мне кажется, именно об этом стих Вероники
Биенье сердца моего, тепло доверчивого тела… Как мало взял ты из того, что я отдать тебе хотела. А есть тоска, как мед сладка, и вянущих черемух горечь, и ликованье птичьих сборищ, и тающие облака.. Есть шорох трав неутомимый, и говор гальки у реки, картавый, не переводимый ни на какие языки. Есть медный медленный закат и светлый ливень листопада… Как ты, наверное, богат, что ничего тебе не надо.
Многое ещё хотелось бы сказать о Веронике… Безумно интересно сравнить стихи Цветаевой, посвящённые Пастернаку « Русской ржи от меня поклон» и стих Вероники «Не сули мне золотые горы», «Хочу у зеркала, где муть» и « Так уж сердце у меня устроено», «Попытку ревности» и «Ожидание».
Непреодолимый холод… Кажется, дохнешь- и пар! Ты глазами только молод, сердцем ты, наверно, стар.
Ты давно живешь в покое… Что ж, и это благодать! Ты не помнишь, что такое, что такое значит ждать!
Как сидеть, сцепивши руки, боль стараясь побороть… Ты забыл уже, как звуки могут жечься и колоть…
Звон дверных стеклянных створок, чей-то близящийся шаг, каждый шелест, каждый шорох громом рушится в ушах!
Ждешь- и ни конца, ни края дню пустому не видать… Пусть не я, пускай другая так тебя заставит ждать!
Простая трагедия ожидания вырастает до экзистенциальных масштабов: так души ждут рождения, томясь над телом, ещё незримым в своей беспомощности, сжатой в утробе. Так же сжавшись в эмбрион мы лежим на вечерней постели, подогнув колени к груди, сжимая в дрожащей руке пуповину телефонного шнура, ожидая звонка. Так человек стоит у стены в прохладных осенних цветах, ожидая расстрела: приставили к виску тишину.
Поэзию Вероники можно сравнить с ожиданием Эвридики, обоюдоострым ожиданием: когда она была ещё жива и когда ожидала любимого Там, у сумерках жизни. Все прошлые обиды и бури уже прощены. Любимый показался из мгновенного света, и вдруг, обернулся сердцем на что-то, исчез, и тёмный воздух пещеры качнулся вагоном, осенней листвой за окном и дождём. Вот-вот исчезнет всё и погаснет. Эвридика приближается и протягивает руки в просиявшую пустоту: тёплая тишина встречи, ребёнком прижатая к груди…
Джордж Фредерик Уоттс - Орфей и Эвридика.
51 понравилось3K
Комментарии 11
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Как пронзительно пишите!
У Вероники Тушновой многое люблю. Например,
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо, и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо твоей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
... и вот мне захотелось прикупить томик стихов Тушной и читать, читать.
Очень образно написано...и да про дождик :)....никогда не думала о нем так....как раз вспоминала про анимэ "Союз серокрылых" это на тему ангелов... хотя поэзия часто затрагивает эту тему.
Не знала, что поэзию делят на мужскую и женскую...это забавно....я думаю, это делают очень практичные люди... или скорее не так....ретрограды....они не понимают, что поэзия это всегда стиль унисекс :)), поэзия впереди планеты всей - она давно была там, куда современные модельеры только подошли ))
Прелесть) А дождь бывает разным. Иногда в нём можно узнать Мопассана, иногда различить смутные контуры Достоевского...
У Вероники есть удивительная строчка: Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра.Очень сильные слова... В них намного больше правды, чем во многих велеречивых любовных излияниях)
Любит дальше себя — всем, всей красотой мира, его болью и счастьем, и потому может простить всех, воспеть — всё.Тоже очень сильно сказано.
Все бури, судороги сердца, остались где-то за кадром сердца, слова — в кафе. Сердце вышло на открытый воздух, вдохнуть тишину и ночь.Очень понравился образ!
Говорить о Веронике — как о поэтессе для женщин — преступление, или эти женщины — боги.:) Ну, осталось только поэзию поделить на "для мужчин" и "для женщин" ))
Ждешь- и ни конца, ни края дню пустому не видать… Пусть не я, пускай другая так тебя заставит ждать!Вроде простые строки, но их хочется запомнить. Наверное, каждый, пусть и немного по-своему, понимает, о чём они... Помню, что ещё совсем ребёнком я уже знала, что очень не люблю ждать кого-то или чего-то :)
Спасибо, Саш, за прекрасную рецензию, за поэзию и Ван Гога с его ночным кафе! Чудесного тебе осеннего вечера)
Мимо смешного и стоящего посреди пустой улицы дождя, шла красивая женщина, держащая за руку девочку: Вероника Тушнова и Ника Турбина.Здорово ты протянул ниточку между ними!
очень понравилось путешествие дождя - пошёл, замер, задумался, оглянулся, засеменил, споткнулся, пробурчал, пропал, но не совсем. Я влюбилась в этот дождик.)
Так сердце трепещет в ладонях лёгких моих: делаю выдох, и сердце освобождается на миг, летит бог знает куда, … безумный и милый 20 век! Уже не нужно бросаться под поезд, как Анна: поезд сам выбрасывает тебя по частям, переезжая сердце твоё. Вся поэзия Вероники — сплошной, пронзительный оклик нам, жизни: мальчики! Как тогда, в больнице…Грустная история. А рецензия светлая, воздушная, как и стихи Вероники. Спасибо, Саш, за эту чудесную рецензию.)