Рецензия на книгу

• 

  Atenais13 августа 2020 г.

  «Берег» интересен, прежде всего, как литературный памятник своей эпохи. Семидесятые. Это еще не совсем кризис, это как бы предкризис у нас и продолжение так и не разрешенного кризиса на западе. И видно и понятно это не только по воспроизведенным в книге разговорам интеллектуалов о политике и об искусстве. О, это кратенькое замечание про модернизм, как созвучно оно по сути всему умбертоэковскому «Открытому произвдению»!Но дух эпохи, здесь, пожалуй, дучше всего выражен общим настроением книги. Постарели не только герои, постарела эпоха.
  Если бы «Берег» был написан в шестидесятые, то рассказ о первом напечатанном никитинском рассказе был бы чем-то вроде «Я шагаю по Москве» - историей о хороших людях, историей о человеческой доброте и о правильном мире. Но на дворе семидесятые, и мы читаем о гадкой, подлой, отвратительной встрече с хулиганами и о шкурничестве приятеля-поэта. Эпоха разочарований. То поколение как бы воплотило в себе всю советскую историю: их детство было детством молодой страны, их юность была маем сорок пятого, а в эпоху «Берега» они пережили кризис среднего возраста и начали стареть. И это одиночество, ощущение приближающегося конца и бессмысленности все время царит на страницах книги. Зачем был нужен тот май, если дочь уехала, сын умер, госпожа Герберт осталась одна со своими магазинами, а Никитин пишет грустные романы? Я все еще слишком моложе главных героев Бондарева, чтобы эмоционально принять этот настрой. Мое прекрасное «потом» не стало еще прошлым, как у Никитина, оно еще слишком настоящее, чтобы я могла проникнуться этим настроением конца. При этом я еще в школе любила грустные повести Тургенева, написанные в форме воспоминаний старика об обманувшей юности, и они не вызывали у меня отторжения, а «Берег» почему-то пропихивала в себя с трудом.
  Военная часть в чем-то была интересней. Один из героев «Белорусского вокзала» все грозился написать книжку про войну и про любовь - так вот это вот она и есть. Поэтому при всей своей исторической конкретности эта история получилась историей о вечном. О любви и хрупкости счастья: война разрушает счастье Эммы и Никитина, как охотник жизни двух убитых белок. Это история о юности и ощущении всей жизни впереди. Это история о том, как люди могли сжечь целый мешок рейхсмарок, потому что война обесценила деньги. Не случайно ведь этот мотив неважности денег в том волшебном мае постоянно повторятеся в книге. Это история о том, как все было проще, понятнее и откровеннее на войне, и о том, как едва начавшаяся мирная жизнь быстро разделила бывших боевых товарищей на друзей и врагов, на подлецов и героев. Поэтому и стремится Бондарев-Никитин всей душой обратно туда, в весну сорок пятого из осени семьдесят второго, в простой и героический мир своей юности из сложного и кризисного мира конца своей зрелости. И от мысли, что лучшим в жизни были те предпобедные и победные дни становится жутко. Но для всех ли фронтовиков было так?
  Поэтому так и безнадежно идеален образ Княжко. Идеальный советский лейтенант, книжич и богатырь из сказки навсегда остался там, на той единственной Великой Отечественной, и его так мучительно не хватает Бондареву-Никитину. Хотя я так и не смогла полюбить Княжко, при все моей любви к идеальным героям. Что-то с ним все же не то, притом, что образы остальных солдат и офицеров выписаны интересно и фактурно. Княжко оставлял всю дорогу равнодушным, в то время как Ушатиков умилял до улыбки и заставлял беспокиться о том, чтобы он остался жив.
  А еще я совершенно не смогла принять язык Бондарева. Слишком уж он искусно выверен, как ресторанное блюда, на которое можно полюбоваться, но сыт которым не будешь. Я верю, что он выверял и оттачивал каждую фразу. любовался ей, как Никитин своим описанием дождя, но меня этот слог оставлял равнодушной, созданное им ощущение марева, дымки, сонной одури отталкивало. Если уж про войну, то пусть лучше как у Шолохова и Симонова. От этого ощущения сонной одури на длинных, переполненных красивостями предложениях я практически теряла мысль и нить повестования. Невольно вспоминались ясные и точные длинные предложения Толстого, где хоть на страницу будет предложение, а все равно в нем не запутаешься - и я приходила к выводу, что Бондарев, к сожалению, не Толстой.
  В результате от книги осталось не мрачное, а какое-то гнетущее послевкусие.

  4

  1,3K