Item: Лавр
Author: BorisShalajev

3 августа 2020

Сочинять исторический роман, тем более о жизни в Древней Руси, будто бы легко. На поверхности традиция – гой ты еси, рече, перси и вервия, румяные пейзаны Купала и Ярила на фоне отговорившей березовой рощи или же неоязыческие кудесники со нависшими над глазами суровыми бровями и файерболлами за пазухой. Но, как всегда с простыми путями в литературе, это ловушка. И вот очередной исторический текст скатывается в приторную славянскую банальность, за безудержным потоком аляповатых пошлостей тускнеет мысль автора, герои обязательно глаголят и вещают, будто на каждом шагу за ними наблюдает невидимый театральный зритель, не скупящийся на аплодисменты после каждой фразовой петарды. Это наше наследие народной романтики 19 века, велеречивый багаж Загоскина и Мея, цель которого – создать между нами и текстом семантическую и лингвистическую дистанцию. Романтики называли ее местным колоритом. Чем больше дистанция, тем сложнее и экзотичнее читать, но беда-то в том, что экзотика быстро устаревает, и даже новая кровь – фэнтези-романы, попахивающие дурным пересказом очередной сессии Dungeons & Dragons, не смогла этот труп оживить. Созданная по таким лекалам литература изначально оказывается мертворожденной.

Евгений Водолазкин сразу же дает своему «Лавру» определение: неисторический роман. И дело не в том, можно ли вычислить, в каком году происходит действие «Лавра» и насколько достоверны изображаемые в нем реалии – географические, политические или бытовые. Водолазкин в первую очередь отказывается сооружать ту достопамятную стену, в возведении которой и ныне существующая традиция исторического романа о Древней Руси видит едва ли не первейшую цель. Вместо изоляции и экзотики в тексте получают убедительное воплощение взаимная открытость времен, культур, идей и людей. Герои часто и много путешествуют, совершают паломничество в Иерусалим, по пути куда православный целитель поддерживает дружеское общение с католическими монахами и паломниками. Итальянца Амброджо посещают неведомые видения будущего, но это не просто памятные картинки с выставки о знаменательных событиях, но и просто бытовые зарисовки, по сути же вставные миниатюрные новеллы, сюжетно не всегда перекликающиеся с романом, но раздвигающие его рамки. Персонажи этих мини-новелл в свою очередь тоже откликаются на прошлое: раскапывают развалины древнего псковского кладбища, видят вещие сны о своих побочных предках или даже, паря над Петербургом, наблюдают за вознесением на небо души праведника. Прошлое и будущее не существуют изолированно, оно постоянно обращены друг к другу, заинтересованы друг в друге, и роман постояннно играет с читателем в подобные переклички. Наиболее впечатляющая из них закольцовывает жизнь главного героя – Арсения – в одно долгое наблюдение за огнем. Светловолосому мальчику Арсению видится там благообразный седой старик, монаху Амвросию же языки пламени напоминают о своем детстве. Герой смотрит на себя, текст романа повторяется слово в слово. В другом месте Амвросий беседут с отцом Иннокентием о природе времени и находит, что оно в чем-то напоминает движение по кругу. Отец Иннокентий не совсем согласен: время не круг, а спираль, «повторение, но на каком-то новом, более высоком уровне. Или, если хочешь, переживание нового, но не с чистого листа. С памятью о пережитом прежде». Эта внутренняя спираль и своеобразная сюжетная симметрия характеризуют и весь жизненный опыть самого Арсения-Амвросия-Лавра с его возвращением в родные края незадолго до смерти и искупительной лжи ради спасения соблазненной незнакомцем девушки. Глубокому и умудренному опытом старику хватает внутренних сил для того, что так и не смог сделать ослепленной жаждой обладания и ревностью молодой Арсений. Круг замыкается, но без духовного возмужания героя этот виток было бы невозможен.

Взаимная общность времен в романе Водолазкина подкрепляется общностью лексической. Конечно же, от такого романа приходится ожидать частого употребления архаических слов и выражений, но автор противиться этому: никаких заумных, старых и непонятных слов в его произведении нету. Словарик читатателю точно не понадобится. Но Водолазкин использует другое: очень осторожно, ощупывая каждый бок, проверяя каждый позвонок, он оснащает роман легкими лингвоисторическими вкраплениями и диалектизмами: Арсение, Сергие, помози, сжалихся, ведаеши, в руце, и так далее. Главное не перемудрить, поэтому каждая устаревшая форма оказывается на своем месте, не режет слух, запоминается. И наряду с этими формами – привычные нам канцеляриты современной речи. Различные персонажи оценивают обстановку, получают информацию, находятся в плохой форме, разъясняют ситуации, получают необходимую помощь, фактически лишаются дорог, «которых в настоящем значении этого слова не было и раньше». Не менее любопытен и пейзаж, так, из-под апрельского снега «полезла вся лесная неопрятность - прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки». Что у иного юного автора было бы непростительной оплошностью и пренебрежением языка оказывается у Водолазкина осознанным выбором, еще одним усилием ярче выявить связь времен и ощутить вневременность, универсальность жизненных коллизий где бы они не наблюдались.

Но было бы ошибкой полностью проигнорировать историческую часть романа: как-никак, внутренния горения, постоянные моления и чудеса, совершаемые Арсением, очень далеки от современной реальности. И здесь «Лавр» обильно заимствует из древней литературы будь то рассказы первых первопроходцев и фантазеров о сказочных землях и диковинных народцах (да, те самые, с песьими головами или с одной большой ногой), имитаций советов тогдашней медицины, легенды о своеобразном поведении юродивых – побивании демонов и предсказаниях пожаров и мора. Но весь этот волшебный план романа не превращает его в постылое фэнтези, скорее, он оказывается очередной игрой с читателем, причем эта игра органически связана с мировоззрением средневекового человека. А чтобы в тексте не осталось места какой-либо сусальности помимо волшебности – предсказаний, излечений, умения читать будущее и ходить по воде – тут найдется и много жестокости, иногда необдуманной, стихийной, а порой очень рациональной, давно планируемой, словно созданной для того, чтобы хоть как-то разнообразить скуку жизни. Люди гибнут от болезней, воры и убийцы подстерегают путников в лесу или могут забраться в чужой дом. На паломников нападают мамелюки. Будто бы благостный торговец наконец не выдерживает и убивает бравшего его хлеб юродивого. Неоднократно бит, терзаем и висит на волоске от смерти и сам Арсений. На протяжении всей книги смерть собирает большой урожай, но к чести автора он не играет в оловянных солдатиков: его персонажей жалко, а иные из них запоминаются надолго.

Что немаловажно – «Лавр» лишен и пресной навязчивости, дидактичности, чем так часто грешат истории о положительных героях, в особенности, если они связаны с церковным миром. Может, этот роман и не во всем обрадует придирчивого православного читателя, но стоит ли оскорбляться возможным или реальным авторским вольностям, иным звучащим слишком современно суждениям? В конце концов это не история о чудесах и выздоровлениях, хотя именно этим и прославился Арсений, а история о подвижничестве любви, становлении духа и спиралевидном токе всей жизни, в которой при всем ее разнообразии суть постоянно сводится к чему-то одному, что, вооруженные новые опытом и знанием мы пытаемся вспомнить снова и снова.

5 понравилось

283

Отзывы о книге Лавр

Лавр

Комментарии 0