Рецензия на книгу

• 

  feerija10 июня 2020 г.

  Абсурд повседневности

  Вторая подряд книжка, которой я не могу поставить оценку из-за противоречивых впечатлений. Чего вообще я начала её читать? Странное сочетание обложки с названием и того факта, что книжный магазин подбрасывал мне её в рекомендациях, но при попытке перейти на рекомендованную книгу оказывалось, что её страница удалена. «Как-то всё странно», – подумала я. И открыла текст книги. А там оказалось всё еще более странно.
  Начала читать я эту книжку вечером, а перед этим разбила свой телефон. Не то чтоб вдребезги, но экран на прикосновения не реагировал. Настроение было паршивое. И тут еще какая-то странная книжка подвернулась. Открываешь – а там какой-то вязкий бред, который меня, тем не менее, успокоил и даже развеселил. Проскользнули ассоциации с книгами «Петровы в гриппе и вокруг него» , «Горизонтальное положение» и фильмом «Хрусталев, машину!». Ассоциации достаточно отдаленные, возникли благодаря общей атмосфере абсурда и повседневности / абсурда повседневности.

  
  У Роб-Грийе была такая "фишка" – литературный приём – он очень увлекался описанием будничных предметов и человеческой внешности. И проза у него получалась без особого сюжета, да, пожалуй, и без особого смысла. В качестве примера приведу характерный для Роб-Грийе роман "В лабиринте". В течении трёх дней некий солдат шляется по незнакомому городу в поисках каких-то людей, фамилии и адреса которых он не помнит. Текст изобилует подробнейшими описаниями домов, мимо которых он проходит, кафе, в котором подолгу просиживает и т.п. И, когда в конце романа солдат погибает от случайной пули, читателю так и не удаётся понять, зачем этот несчастный так упорно разыскивал незнакомых ему людей. (с) отсюда

  Имхо, если в книге А. Хуснутдинова мы (и главгер) так и не узнали бы, а что, собственно, происходит, текст «Гугенота» от этого хуже бы не стал. А может, даже наоборот, только выиграл бы. Потому что лично меня основная «интрига», заложенная автором, не взволновала вообще. Интересным было именно это выборочно-подробное (иначе не назовешь) погружение в атмосферу бытового абсурда. На этом бы автору и остановиться. Потому что когда во второй трети книги начались а-ля «философские» рассуждения «за жизнь», всё скатилось в какое-то унылое г... До того был бред затягивающий, а с началом этих убогих рассуждений бред стал отталкивающим.

  В целом та часть прозы, что мне понравилась, похожа на описание броуновского движения без попыток вывести какую бы то ни было закономерность. Какое-то случайное столкновение, нагромождение предметов, запахов, звуков, ощущений, на которые герой выборочно реагирует, а чаще просто чувствует кожей или там, затылком. И фактически сам герой сталкивается со всеми этими ситуациями и предметами просто как еще один предмет; сталкивается с каким-нибудь там стеклом дверного шкафа или проводом удлинителя на тех же примерно правах, что и оные стекло или провод, и с тем же примерно уровнем понимания происходящего и способностью влиять на происходящее. И это просто отличная часть повествования, и прекрасна она именно оголенностью мироощущения, при котором субъект = объект [практически]. Щепка в абсурдных волнах жизни. И живописует автор это вполне убедительно. А рассуждать ему не стоит. Щепка много не нарассуждает. Плыви себе, покачивайся, живописуй ешь, молись, люби

  К слову о «выборочно-подробном» описании. Приведу для наглядности в немного сокращенном виде отрывок из книги. Действующие лица: Подорогин – директор продуктового магазина, Ирина Аркадьевна – его секретарша. Первым в книге нас встречает кабинет директора, в котором в дальнейшем разворачивается сцена:
  

  
  Ирина Аркадьевна хотела что-то сказать, но, поперхнувшись, закашлялась. Подорогин увидел на ее припудренном подбородке мучнистый мазок кофе и махнул рукой. Дверь закрылась. В приемной снова закачалось стекло. Подорогин вернулся за стол, раскрыл ежедневник, но, подумав, отложил книжицу. В кабинете душно и плотно пахло масляным радиатором. В стаканчике для карандашей почему-то оказался рейсфедер. Из пальто снова сочились телефонные звонки. Часы над зеркалом показывали половину четвертого. Пригладив вихор на виске, он надел пальто и бесшумно миновал приемную, где, склонившись над цветочным горшком, Ирина Аркадьевна сморкалась в полотенце с петухами — его подарок на Рождество.
  ...
  Грянули крещенские морозы. Дымчатые и пустынные утра, казалось, лишь едва расширялись солнцем и бегущей от холода, плоско парящей толпой, чтобы тотчас схлопнуться синей, подбитой фонарями мутью. В какой-то из этих коротких, как школьная перемена, дней в кабинет к Подорогину попросился человек, назвавшийся через Ирину Аркадьевну Щаповым.
  Сидя сейчас на краю стула в расстегнутом пальто и комкая упертыми в колени руками мокрую ушанку, Петр Щапов смотрел в пол перед собой, что-то бормотал под нос и был похож на засыпающего у проруби рыбака. Подорогину позвонили из бухгалтерии. На минуту он отвлекся от посетителя, а когда снова взглянул на него, то увидел, что ничего не изменилось: Петр Щапов сидел в прежней позе и смотрел в прежнюю точку в полу перед собой. Разве что бормотания его стали громче и под шапкой зажглись капельки воды. Подорогин хотел позвать его, спросить, что ему нужно, но догадался, что Петр Щапов уже давным-давно приступил к изложению своей просьбы.
  На ватных ногах он обошел стол и встал перед Щаповым. Тот посмотрел на него, вздрогнул всем телом, с воплем подался назад и стукнулся затылком о стену. Подорогин наступил на его брошенную шапку и что-то тихо сказал. Он не слышал ничего, даже звука собственного голоса, и тем не менее продолжал говорить. Всплывшее в дверях белое лицо Ирины Аркадьевны, ее вытаращенные глаза заставили его замолчать, и только тогда, с болью в связках и с ощущением капелек слюны на подбородке, он понял, что все это время орал что было сил. Он услышал свое тяжелое дыхание и скрип стула под Щаповым, который все еще заслонялся от него локтем. Учинив над собой неимоверное усилие, Подорогин аккуратно кивнул Ирине Аркадьевне, вытер подбородок, одернул рукава и вернулся за стол.
  Ирина Аркадьевна скрылась за дверью.
  Петр Щапов сидел с прижатыми к груди кулаками.
  В приемной закачалось стекло шкафа. Подорогин, вздохнув, снова одернул рукава и последовал за секретаршей.
  — Что, черт возьми, тут у вас гремит?
  Его вопрос обездвижил готовую опуститься на стул Ирину Аркадьевну в вершке от застеленного сиденья. На ее вытянутом пористом носу трепетал молочный рефлекс от окна. Подорогин посмотрел на приоткрытую стеклянную дверцу шкафа, плюнул, закрыл за собой дверь и наклонился к Петру Щапову:
  — Если не будешь говорить внятно, убью.
  — За… за что? — пролепетал тот.
  Подорогин потер чесавшийся лоб под шапкой.
  — За произношение.

  Вот так передан напряженный разговор. И первая реплика в этом разговоре, которую автор дает в качестве прямой речи, относится вообще к стеклу шкафа — причем мы знаем о том, что оно качается, еще с первой страницы книги. О содержании разговора мы узнаем впоследствии, когда Подорогин будет переваривать «настоящее чувство, овладевшее им при невменяемом, баснословном известии Петра Щапова» (это тоже настолько прекрасное предложение, что опять же хочется привести его здесь — конечно, не целиком, чтоб не спойлерить: «весь резон его горячечной активности за это короткое и страшное время сводился на самом деле к попытке смягчить и переврать настоящее чувство, овладевшее им при невменяемом, баснословном известии Петра Щапова о том, что не кто иной, как он, дачный архетип Петр Щапов, он, капитан третьего ранга в отставке, пятидесяти трех лет от роду, сын собственных родителей, он, бывалый и полуголый моряк, прижимая к груди початую и проклято огромную бутылку шампанского «Дом Периньон», липкий от пролившегося вина и холодного пота...»).

  Итак, содержание разговора нам становится известно позднее из мыслей Подорогина, а из самой сцены разговора мы узнаем, фактически, только то, что один невнятно бормотал, а другой орал, но себя не слышал. То есть это то, что дается обычно в ремарках к прямой речи, типа: «...» — невнятно пробормотал Щапов. «!!!» — орал Подорогин, не слыша себя. А Хуснутдинов убирает всё содержание речи и дает только описание её внешних проявлений. Собственно, так он делает не только с речью, но и с событиями, ситуациями, поступками — суть их неясна, зато есть внешнее описание. Стилистически это выглядит просто шикарно, но ровно до тех пор, пока не начинает идти вразрез с основным посылом, который отображает такая стилистика, а именно: герой словно щепка в абсурдных волнах жизни, как было сказано выше. Но как только эти «волны» начинают персонифицироваться, единство стилистики и посыла распадается и магия текста пропадает. Одновременно с персонификацией автор пытается совместить стилистику описания со стилистикой содержания, отчего текст становится рваным, выворачивается как бы наизнанку — но ради чего? Ничего ради. То содержание, которое появляется, не стоило утраты магии текста.

  В общем, на уровне работы с текстом — очень хорошо. Но «философская» (извините, но лишь в кавычках) надстройка — очень плохо. Какие-то замыленные общеизвестные штампы, выдаваемые за откровения от «посвященных», какие-то устаревшие дубовые лекала, и опять штампы, штампы, много штампов, выдаваемых за мысли. Автор очень хорош в амплуа акына, пока описывает подъезды, склады, столовки, гостиницы, квартиры, улицы, бомжей, прокуратуру (прокуратура особенно хороша, первая сцена со следователем Даутом Рамазановичем и сравнительным изучением фотографий просто отличная), но когда автор в том же амплуа акына начинает пересказывать тезисы из телика — о судьбах мира и прочем — это уже, понятное дело, очень не айс. Исторические спекуляции подаются в таком виде, что хочется в ответ на это сказать вслед за Холмсом-Камбербэтчем: прекрати, ты понижаешь IQ всей улице.

  Ну и на закуску: Департамент ДЕПО напомнил мне Департамент ДОДО из «Взлет и падение ДОДО» : ДЕПО работает преимущественно с будущим, а ДОДО — преимущественно с прошлым. Но поскольку ДЕПО у Хуснутдинова соревнуется как раз с американцами (как неожиданно), небезынтересно сравнить устройство и принципы функционирования [плюс-минус аналогичных] Департаментов у соперников. И если вы спросите меня, то по абсурду выигрывает, безусловно, Андрей Хуснутдинов, а по функционированию — Нил Стивенсон. ДЕПО же хотя по размаху и напоминает отрасль вроде космонавтики, но новости этой космонавтики примерно такие:

  5

  467