Рецензия на книгу

• 

  Nikioz

  27 мая 2020

  Софист Эко

  Есть ли смысл у этой книги? Попробуем найти его по слову самого автора “В любой истории есть смыл. Я умею найти смысл там, где не видят другие. Для этого нужно только время. Обдумывать события, их увязывать, выискивать между ними сходства.”
  Можно ли подходить к истории играючи? Умберто Эко отвечает на этот вопрос утвердительно. Мы можем заключить это из его ответа одному репортеру, где он отождествляет себя с Баудолино и говорит, что тот прирожденный лжец. Давайте попробуем анализировать высказывания героя, находя то как он смотрит на свои россказни, это и будет выбор, который мы можем с осторожностью сделать по отношению к Эко. Хотя не будем отрицать того, что мысли автора, найденные нами в тексте, будут намеренно носить гротескный характер и иногда соответствовать именно историческому периоду романа.
  “Видишь ли, сударь Никита, трудность моего положения состоит в том, что я никогда не проводил различий между увиденным и тем, что хотел увидеть… Со мной каждый раз получалось, что стоило мне только объявить: я видел то-то, или же: я нашел письмо гласящее то-то (а может письмо и сам же я написал), люди как будто лишь этих моих слов и ждали. Понимаешь, если всякий раз, когда лепишь наобум, что приходит тебе в башку, люди объявляют, что это самая истинная истина, начинаешь как-то и ты верить”
  Эко, занимавшийся историей Средневековья, конечно, много раз задумывался над подлинностью текстов того времени и здесь скорее взгляд на эпоху, а не личные воззрения автора.
  Слыша пересказанную беседу, Никита Хониат делает разумеющийся для нас вывод: “ Это научило тебя взвешивать слова”. Но мы читаем парадоксальный для нас ответ, но в логике Баудолино он выглядит очень органично: “Наоборот, это отучило меня их взвешивать. Что бы я ни сказал, все сегда воспринималось как истина, так как было сказано мною” И Никита задается вопросом, который можно отнести и ко всему постмодернизму. “Гадая, что за существо перед ним, способное выражаться как скотопас, передавая речь односельчан, но и с королевским достоинством, пересказывая беседы с придворными. Есть ли душа, недоумевал он, у этого субъекта, имеющего разные голоса для показа разных душ?”
  Это подражание стилю наших классиков без их внутренней сути, игра текстом и самой сутью, риторика исповедующая принципы софистики, которую исповедуют и наши Сорокин вместе с Пелевиным, за что их и превозносят филологи. Так и если посмотреть, что говорит Оттон отправляя Баудолино в Париж, то можно понять, что и тут взгляды автора, а не епископа: “В Париже изучается риторика, это искусство хорошего выражения, а истина или ложь, это уже не так существенно. Поэты – те и подавно обязаны изобретать красивые лжи”. И позднее, будучи при смерти, у кровати Оттона он слышит его последние наказы к нему: “Утверждать обман – грех! Но обманно свидетельствовать о том, во что ты сам веришь, это достойное занятие! Ты просто возместишь недостаток доказательств того, что существует или что произошло”
  Иногда в истории случается и так, что факт, осознаваемый всеми как ложь, становится истиной, потому что все поступают, так как будто это истина, поскольку это выгодно остальным. Мы можем вспомнить из отечественной истории про Лжедмитрия (особенно 2го), а в книге это показано в главе во время осады Фридрихом города, когда дается оценка героем происходящего: “Редко когда столько людей хитрило одновременно, превосходно зная, что и другие хитрят не меньше. Знать, осада представлялась невыносимой и тем и другим”
  Интересное рассуждение про мощи и их подлинность, хотя и преувеличенное и без благоговения, но это поможет некоторым задуматься, что критическая агиография должна существовать, чтобы отделять историческую правду от ее напластований. И, к сожалению, верно замечание: “Баудолино с восхищением отметил, что у Зосимы всегда имеется в запасе некая сентенция отца церкви или святого угодника, помогающая восстанавливать при каждом случае мир душевный.”
  И заключая, наше краткое исследование, можно подумать, а вывело бы на другой путь героя, может быть покаяние, в результате какой-либо личной трагедии? После рождения сына уродца, он ходит за городом и думает о своей лживой жизни и принципах и что даже его сын является ложным, дефектным. И Никита естественно говорит, что, наверное, в это время он размышлял о том, что надо переменить жизнь? Но ответ Баудолино поразителен: “Наоборот, Никита. Я решил, что если в том моя судьба, бессмысленно стараться стать как все. Надо посвятить себя лжи.”
  Как сказала одна знакомая при обсуждении книги: “ Думаю, для Эко вымысел - часть реальности. По его мнению, люди живут в мире, в котором считают правдой не только истину, но и ложь. И он это принимает. Поэтому в книгах этого писателя откровенным выдумкам (свойственным определённому типу людей, отдельной эпохе и пр.) отводится значительное место. У него есть романы, где реальное и вымышленное (просто фантастика своего рода) присутствуют в тексте на равных(!) правах. Видимо, Эко считал, что ложь формирует нас не меньше правды, а, возможно, и вообще может оказаться правдой, но другого рода (правдой выбора, предпочтения, сознания, иной реальности).”
  “Куда девать историю рассказанную Баудолино (Эко)? А никуда.” Мы не уверены в том, что она подлинна, Эко доставляет удовольствие врать даже в мелочах, чтобы эту ложь потом пересказывали. Например, это не крестоносцы взяли город в 4м крестовом походе пройдя через калитку, а после 1453 года так прошли византийцы обратно в город. Но кто будет проверять эти факты? Кто в Европе будет изучать византийскую историю? “Большая история допускает неискренности п мелочам, если это на пользу великой Истине.”
  А какова же истина? Вспомним софистов
  Кто такие софисты? Это те, кто впервые отвергли Единое и истину как таковую, а если нет Единого, то все лишь мир разных мнений. А это подводит к тому, что у них впервые предпосылка в доказательстве того, что небытие обретает бытие, это онтология лжи. Неважно, что есть, а что нет, если я докажу, что этого нет или можно делать то, что тебя повергает в ужас, то я прав. Каково рассуждение Горгия о познании?
  1) ничто не существует по природе;
  2) если бы что-то и существовало, то было бы непознаваемо;
  3) если бы и было познаваемо, то не было бы выразимо в слове.

  Горгий доказал, что нет ни бытия, ни небытия, а значит эти оба мнения и верные, и ложные одновременно, это доказывает принцип Протагора, что человек есть мера всех вещей. Но его революция была и в области языка. Ведь магия строится на том, что слово имеет силу, имеет некую связь. Маг вызывает демона, произносит его имя и в этом имени власть колдуна. Или проклятие основано на том, что в слово вложена сила. А Протагор сказал, что никакой силы у слов нет. Вот я вижу яблоко, говорю яблоко, но что значат звуки, которые я сказал? Ничего. Чужеземец пройдет мимо и услышит лишь звуки, назвали бы яблоко по-другому и ничего бы не изменилось. Он разрушил сакральность слова, момент познания и потом Сократ будет бороться за слово, а Платон свяжет слово с миром идей.
  Но у Эко все лишь игра, все лишь мнения, книга никуда не ведет. Если от “Имя Розы” я был в восторге, то после Баудолино я больше читать Умберто не хочу.
  И в послесловии переводчика, мы можем увидеть точку зрения, подтверждающую факты подмеченные нами. Но, видимо, уважая самого автора как человека, он распространяет принципы лжи только на созданное произведение. “Эко постоянно думает и пишет примерно об одном и том же: о механизмах создания и о способах бытования информации, а также и о том, как информация формирует реальный мир… Лжи исторической на свете не существует, потому что история – это не то, что было, а то, что рассказывается.”

  4 понравилось

  0

  825