Отзывы о книге Лавр
Peneloparostov4 октября 2019Врач всея Руси. Апокриф.
Ещё одна книга, о которой не знаешь, что написать — не оттого, что не о чем, наоборот: смыслов, уровней восприятия, даже геологических пластов в ней великое множество.
Прежде всего «Лавр» — это, конечно, житие. Об этом говорит и подзаголовок романа, и сама его структура: герой совершает некий проступок, за который он сам не вправе себя простить — простить может только Бог, а потому всю свою дальнейшую жизнь он решает прожить во искупление:
Смерть уже держала душу Устины за руку и собиралась ее уводить. Оставь ее здесь, заплакала душа Арсения, мы с ней срослись. Привыкай к разлуке, сказала Смерть, которая хотя и временна, но болезненна. Узнаем ли мы друг друга в вечности, спросила душа Арсения. Это во многом зависит от тебя, сказала Смерть: в ходе жизни души нередко черствеют, и тогда они мало кого узнают после смерти.
Но житие это явно носит апокрифический характер: в нём смешано высокое и низкое, причём смешение идёт как на уровне языка, очень пёстрого (от церковно-славянского до «хуя в пальто»), так и на уровне героев второго плана. Образ юродивого Фомы явно карнавален, а вот старец Иннокентий — прижизненный святой, которому доступны и хождение по водам, и внетелесные перемещения:
Какого знака ты хочешь и какого знания, спросил старец, стоявший у Гроба Господня. Разве ты не знаешь, что всякий путь таит в себе опасность? Всякий — и если ты этого не осознаешь, так зачем же и двигаться? Вот ты говоришь, что тебе мало веры, ты хочешь еще и знания. Но знание не предполагает духовного усилия, знание очевидно. Усилие предполагает вера. Знание — покой, а вера — движение.
(Позже мы узнаем, что старцем этим был Иннокентий).
Однако, присутствуют в романе и совсем архаичные, дохристианские мотивы: Арсений с детства любил читать Александрию; в пути он слышит о различных мифологических существах, перекочевавших в средневековые предания и летописи чуть ли не из античной мифологии; старики-поляки, которые приютили у себя смертельно раненого Власия, а затем и пара, выходившая самого Арсения после ранения в Иерусалиме — по сути, списаны с Филемона и Бавкиды.
Значимое место в романе занимает проблема связи времен: что есть время — круг или спираль? Простое повторение или новый виток? Маленький Арсений видит в огне себя-старика — а Лавр наблюдает за светлоголовым мальчиком и его волком, сидя в поварне монастыря… Видения же Амброджо, казалось бы, вовсе никак не связаны между собой — кроме последнего, предсмертного. В конце концов собственная жизнь представляется герою разрозненной мозаикой, которую собирали четыре разных человека, объединенных лишь тем, что жили отчего-то в одном теле:
Я более не ощущаю единства моей жизни, сказал Лавр. Я был Арсением, Устином, Амвросием, а теперь вот стал Лавром. Жизнь моя прожита четырьмя непохожими друг на друга людьми, имеющими разные тела и разные имена. Что общего между мною и светловолосым мальчиком из Рукиной слободки? Память? Но чем дольше я живу, тем больше мои воспоминания кажутся мне выдумкой. Я перестаю им верить, и оттого они не в силах связать меня с теми, кто в разное время был мной. Жизнь напоминает мозаику и рассыпается на части. Быть мозаикой — еще не значит рассыпаться на части, ответил старец Иннокентий. Это только вблизи кажется, что у каждого отдельного камешка нет связи с другими. В каждом из них есть, Лавре, что-то более важное: устремленность к тому, кто глядит издалека. К тому, кто способен охватить все камешки разом. Именно он собирает их своим взглядом. Так, Лавре, и в твоей жизни. Ты растворил себя в Боге. Ты нарушил единство своей жизни, отказался от своего имени и от самой личности. Но и в мозаике жизни твоей есть то, что объединяет все отдельные ее части, — это устремленность к Нему. В Нем они вновь соберутся.
Много чего можно сказать и о даре главного героя, его росте, развитии и трансформации. О взаимосвязи этого дара и духовной жизни Арсения-Лавра, а также зависимости от силы веры — не только веры в Бога, но и веры в себя, об угасании его при приближении в развязке: ведь под конец, после предательства земляков, сил отшельника едва хватало на то, чтобы облегчить жизнь своей последней спутницы, дарованной ему как бы взамен утраченной в юности возлюбленной. И о том, что её ребёнок — тоже символическое воплощение умершего сына — своим первым вдохом был обязан Лавру, и как бы в благодарность становится единственным, кто охранял последний вдох старца.
17 понравилось1,3K
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым