Рецензия на книгу

• 

  savrino

  20 сентября 2019

  Евгений Водолазкин – «Брисбен»: танатофобия как писательский метод

  Много ругали Евгения Германовича за «Брисбен», шпыняли за музыкальные несоответствия реальности, Сергей Лебеденко целый критический трактат выкатил (а Юзефович, наоборот, хвалила), но как-то, как мне кажется, всё это мимолетное не совсем о сути романа, а, скорее, о хлипких технических составляющих текста.

  И правда, можно драконить сомнительную композицию, когда из двух стремящихся к хронологическому соединению больших линий, одна вдруг зависает и провисает в дырявом гнезде «нигде»: вся звёздная музыкальная карьера главного героя, Глеба Яновского, в промежутке между 2000 и 2014 годами остаётся за бортом. Да и в периоде с 1990 по 2000 год летопись идёт уже практически пунктиром, сухо размеченными важными для биографии героя вехами. И это в противовес довольно подробной, налепленной густыми мазками картине детства и юности Глеба, с ветвистыми размышлениями и острыми наблюдениями за окружающей действительностью.

  В «Брисбене» и сюжетная подача какая-то странная. Тоже будто бы большая часть моментов выхвачена отдельными вспышками, высвечивающими вроде бы важные тёмные биографические углы, но на самом деле – это просто углы, заполненные чем попало. Встречаются даже откровенно сорные, дурацкие углы, вроде, к примеру, наполненной явно фальшивым трагическим украино-майданной главы. Но есть и забавные, переливающиеся фирменным водолазкинским искромётным юмором – отсылаю к страницам, посвящённым эстрадной деятельности «оперного шансонье» (о как!) Ивасика, овощного рыночного короля из 90-х.

  Можно придираться к холодной отстранённости самого Глеба Яновского в важные моменты жизни – что это за герой, в конце концов, который равнодушно встречает смерть брата? Примерно такое же отношение у героя и к трагической гибели приёмной дочери Верочки – ну да, исполняли с ней, бывало, музыкальные этюды, потом она болела-болела и таки умерла, несмотря на то, что я так старался, лез из кожи вон, чтобы спасти её: шит хэпинс, се ля ви. Этот общий эмоциональный схематоз, впрочем, распространяется практически на всех героев и персонажей «Брисбена», к исключениям относятся некоторые относительно «тёплые» ностальгические воспоминания-переживания первых любовей из детства-юности Глеба Яновского.
  Ощущение этой искусственности и даже фальши в «Брисбене», как мне кажется, возникает из-за того, что перед Водолазкиным вообще не стоит актуальной задачи создать эмпатическую историю, крепко привязывающую читательское сердце к тексту. По-настоящему его интересует совсем другое: философского свойства размышления о жизни, смерти и времени (которыми пронизаны и «Лавр», чего уж греха таить, только в «Лавре» это сделано куда как элегантнее, симпатичнее и проникновеннее).

  Я не очень внимательный читатель, это правда, но, настроив оптику соответствующим образом, тем не менее, вычитал примерно следующее (дальше практически цитатная водолазкинская концепция).
  Смерть – это неизлечимая болезнь, а «жизнь – это долгое привыкание к смерти». Помня о том, что впереди вечность, не пренебрегай и временем, ибо добиться чего-либо можно лишь во времени. А времени нет, нужно жить настоящим, ведь будущего нет, будущее – «это свалка фантазий или утопий». «Будущее легко отнять, потому что его не существует. Это всего лишь мечтание. Труднее отнять настоящее, ещё труднее – прошлое. И невозможно отнять вечность». «Помня о том, что впереди вечность, не пренебрегай и временем, ибо добиться чего-либо можно лишь во времени» (которого не существует, лол). Да, ну и ещё где-то впроброс мелькает, что беспомощность (а именно – болезнь Паркинсона, которая настигает Глеба) страшнее смерти.

  Со стороны может показаться, что это какие-то философско-теоретические, напускные и опять же искусственно вплетённые в канву «Брисбена» триггеры для придания глубины роману. Но на самом деле, думаю, тут всё сложнее: все эти размышлизмы, упрощённая концептуально философия, реально сильно тревожит и волнует Водолазкина, он о ней рефлексирует через всё творчество. Это есть в «Лавре», не знаю есть ли это в «Авиаторе» (предполагаю, что да, но пока не читал) и это вот так, явно проклёвывается в «Брисбене». Наверное, не сильно ошибусь, если предположу, что таким образом проговаривая важные для себя, внутреннего Водолазкина, темы он пытается преодолеть танатофобию – собственный страх перед смертью. Всё остальное для него (сюжет, эмоциональная бедность, сюжетная пунктирность) – вторично; важно проговорить, прорефлексировать то, что по-настоящему занимает, о чём тревожишься – ну, вдруг поможет плацебно? Что ж, с творческой точки зрения лично я понимаю, принимаю, тем более что и по форме мне «Брисбен» не кажется провальным – это несмотря ни на что, всё же крепко сделанная опытным писателем книга. Просто её нужно принимать под определённым углом зрения.
  
  В принципе, «Брисбен» Евгения Водолазкина вполне заслуженно оказался в коротком списке «Большой книги», но вряд ли этому роману достанется какое-либо из призовых мест.

  P. S. И в копилку абсолютно бессмысленных фактов и выдуманных совпадений. В завершении интервью с Водолазкиным Владимир Владимирович Познер размышляет о судьбе Мухаммеда Али, боровшегося с болезнью Паркинсона на протяжении 30 лет, вплоть до своей смерти. Это интервью 2016 года, и до выхода «Брисбена», где в одном абзаце упоминается, конечно же, и Али, ещё два года.

  6 понравилось

  0

  646