Рецензия на книгу

• 

  JohnMalcovich

  13 сентября 2019

  «Малый-то он ничего был… да, знаете, чудоковат был: в сочинители записался. Где бы делом заняться, а он песни сочинять…»

  «За грехи мои тяжкие господь дал мне такого сына. Видно уж судьба по миру пойти. Вот уж божье попущение» (Василий Петрович Кольцов).
  «Я не стыдясь, в кругу знати, если угодно, назову моим другом какого-нибудь Кольцова» (Белинский)
  Алексей Васильевич Кольцов, сын купца-скотопромышленника. Отец не позволил ему доучится в училище и, забрав оттуда, вовлекает в свои дела. Дела Алексей вел совсем не плохо. И хотя все проплаченные «писатели» и «биографы» делают максимально все, что в их силах, дабы образ Алексея Васильевича запечатлелся в памяти исключительно как поэт, Кольцов был рьяным критиком статей и очерков, которые печатались в «Отечественных записках». Особенно хороши его заметки, посвященные сельскому хозяйству. Кольцов рьяно критиковал отдел «сельское хозяйство» при «Отечественных записках». «Эти господа агрономы напичканы иностранными теориями и принятыми методами тридцатого года, которые во мнении начинали упадать, кроме метод: сахарной, машинной и мануфактурной. На сельское русское хозяйство надо смотреть по-русски, а не по-немецки. Немецкие методы нам не годятся, и их орудия – не наши орудия» - так писал он Белинскому. И добавляет: «наш чернозем любит соху, а чтобы улучшить соху, надо улучшить руки людей, которые ею работают. Дело и в орудии, но дело и в умении управлять им. Можно и на одной струне играть хорошо, а глупец и на четырех уши дерет». Но такая критика товарищу Белинскому не по нраву. И он, вместе с другими товарищами из той же стаи, решает сместить акцент и сделать из Кольцова поэта. Но сделать хитрым способом, так, чтобы тот сам не поверил в свою способность писать хорошие стихи. А стихи Кольцов писал по велению души. Тем самым он приводил в гнев отца и в удивление окружающих его людей. Он был в понимании людей всего лишь прасолом и все. Никаким поэтом он не мог быть по умолчанию. Алексей гонял стада скота на продажу, не однократно подвергался нападениям работников, один которых даже хотел его зарезать. Но Кольцов-младший умел находить подход к людям и все в итоге обходилось. Он называл себя русским человеком. Благодаря его письмам, обращаешь внимание на такие факты, которые проходили мимо во время изучения классических произведений в школе. Национальный вопрос был не маловажен во многих произведениях тех лет. Так, например, Островский в своей «Грозе» сопровождает список действующих лиц таким описанием: «Все лица, кроме Бориса, одеты по-русски». Кольцов также подчеркивает свою «русскость». Он всегда одевается только в русское, волосы собирает в кружок, франков не держал. Систематического образования Кольцов не получил, он был взят на втором году обучения из уездного училища. В Воронежской гимназии он все-таки успел столкнуться с системой образования, сильно напоминающей систему воспитания иезуитов. Но жизнь его реальная будет в итоге похлеще иезуитского воспитания. На его имени будет паразитировать Белинский, который прямо пишет в своем письме Бакунину о Кольцове: «…он не наш и его нельзя мерить на нашу мерку… если ему суждено встать, то нам надо будет смотреть на него, высоко подняв голову; иначе мы не рассмотрим и не узнаем его». Зная, как рано умрет Кольцов, эти слова Белинского, эти его страхи нельзя воспринимать без зловещей подоплеки. На Кольцове паразитировал и Станкевич. Тот самый, который, по словам Герцена, был праздным человеком, ничего не совершившим. Но он умел влезать в души людям и подчинять талантливых людей своему влиянию. Влез в душу Станкевич и Кольцову. Кольцов, не зная цены своим стихам, отдавал их за бесценок. Благодаря Станкевичу, он считал, что с него достаточно испытывать благодарность лишь за то, что его стихи кто-то берется печатать. «За свои стихи денег не брал и буду ли брать когда-нибудь? Цена им дешевая, а награда великая.» В ту эпоху большого обмана и подмен понятий, Кольцову приходилось играть роль радетеля чистоты и точности поэзии. Белинский охотно печатал его статьи. Особенно, если в них была «жаренная» изюминка. Произведения Пушкина, например, часто печатались в «Сыне отечества». Но только неизвестно до конца, были ли эти произведения напечатаны без изменений или нет. Никто этого не знал. И Кольцов тоже. Но он не мог смириться с тем, что в «Сказке о попе и работнике его Балде» хромала рифма и словесность – «… и уху больно, и читать тяжело». А потом и Белинский подливал масла в огонь: «несмотря на всю объективность своего гения, Пушкин не мог бы написать ни одной песни Кольцова, потому что Кольцов один и безраздельно владел тайною этой песни». А чтобы Пушкину не было очень обидно, Кольцова начинают причислять к основоположникам русской литературной песни на народной основе. Впрочем, это лишь громкое название. При жизни Кольцов не получил никакого признания. Как и Крылов, которого назвали основоположником русской басни. У Кольцова нет достаточной уверенности в себе и поддержки издателей, но он обладает чувством стиха. Талант зовет его как бы исправлять аляповатые стишки Дельвига. Конечно, он не исправляет их буквально. Он просто пишет свои стихи на ту же тему. Но насколько же они получаются лучше. Но ему и здесь не дают развернуться. За всю свою короткую жизнь Кольцов написал немало стихотворений. Но, словно в насмешку, они остаются незамеченными. Ведь ему уже уготовлена роль поэта-песенника. Он написал от силы два десятка песен и стал одним из центральных явлений русского национального искусства. Вот так. Быть может потому, что роль главных поэтов стихотворцев была уготовлена Пушкину и Лермонтову? Так или иначе, после смерти Кольцова, общественность признает, что Кольцовым была создана песня, становившаяся одновременно «высокой» и «низкой», «крестьянской» и «барской», литературной и народной, в общем, национальной «русской песней». Автор книги, Николай Скатов, приводит в своем исследовании много противоречивых фактов, но, к сожалению, не делает из них правильных выводов. А вывод прост: многие из тех деятелей, которых большевики заставляли учить нас в школах, были отъявленными лгунами. Впереди всех шагает Тургенев, которого французы считают уничтожителем крепостного права. Этот деятель в своих письмах и воспоминаниях меняет действующих лиц и суть их диалогов на каком-нибудь приеме, изменяет дату события и так далее. Лишь дважды встретившись с Кольцовым на приеме у Плетнева, Тургенев описывает его почти как пустое место. А потом, вдруг, словно для того, чтобы закрепить ложь об отсутствии встреч между Пушкиным и Кольцовым, а также между Кольцовым и Одоевским, появляется, «совершенно случайно» картина Бореля «Литературный вечер у Плетнева». А ведь именно на квартире у Пушкина, по утверждению Краевского, нашли стихи Кольцова, которые и были напечатаны в «Современнике». Хотя и здесь Пушкина и Кольцова хотели столкнуть лбами. Якобы Пушкин сказал, что некоторые стихотворения Кольцова лучше было бы не печатать… На смерть Пушкина Кольцов пишет стихотворение «Лес». Но в истории осталось стихотворение Лермонтова «Смерть поэта». Опять кому-то было выгодна эта несправедливость. На Кольцова обращает внимание воспитатель будущего царя Александра II Жуковскй. Он встречается и беседует с поэтом. Но общий язык, видимо, они не нашли. Потому что, Кольцов продолжает потом гнуть свою линию, не совпадающую с общественным мнением. Так, он противоречит и не соглашается с Белинским, который славит Петербург, аки творение великого Петра. Кольцов склоняется к тому, что строительство Петербурга было ошибкой и не имеет великого значения для России. Белинский считает, что только в Петербурге можно человеку узнать кто он и что он – человек, или скотина! Спорил Кольцов с Белинским и по поводу предвзятого пристрастия последнего к конкретным переводчикам Шекспира, причем не самых лучших, но заангажированных (статья Кронеберг против Полевого). Интересно было бы почитать статьи Кольцова, но беда в том, что его библиотека была после его смерти разорена. Архив писем также погиб большей частью. Кстати, рукописи поэта продавались на толкучем рынке на обертку… А потом пошли слухи о том, что Кольцов почти вообще ничего не писал, а писали другие. Те, которые его талант раскрыли и предложили публиковать его работы. Например, Серебрянский. На вопрос о том, что думает один священник о поэзии Кольцова, тот ответил следующее:
  «-Да разве это его поэзия? Вся его поэзия – поэзия Серебрянского.
  

  • На каком основании это вы говорите?
  • Они с Серебрянским не расставались, и Серебрянский постоянно ему внушал. Сам же Серебрянский писал стихи и любил говорить стихами».

  
  Словно для того, чтобы убедить людей в нормальности такого явления, как плагиат, литературные «специалисты» начинают оперировать таким словом, как преемственность. Это они ссылаются на слова Гете, который видел признак таланта в использовании лучших черт своих предшественников. И дальше приводят в пример Пушкина, который заимствовал знаменитую фразу «гений чистый красоты» у Жуковского, который использовал сам эту фразу дважды – в «Лалла Рук» и «Я музу юную, бывало». При этом, знаменитое стихотворение Пушкина, которое он написал и посвятил Мадонне Рафаэля, «специалисты» смело назвали посвящением Анне Керн! А еще, знаменитое пушкинское «Что в имени тебе моем?» оказывается принадлежит элегику Салареву. А потом делается вывод, что если уж гений Пушкин любил и практиковал заимствования, то прасолу Кольцову уж и сам бог велел так поступать. К слову сказать, при жизни Кольцова упорно продолжали называть прасолом, а не поэтом. Оскал судьбы – Одоевского, так же звали революционером-декабристом, хотя он просто рядом с декабристами проходил…
  Хотя и звали Кольцова прасолом, но от скототорговли он постепенно отошел. Отец перестал давать ему деньги. Торговлю Кольцов считает подлостью. Поэт буквально голодает. Он продолжает писать письма-фельетоны для Белинского, но тот печатает только то, что сам считает нужным. Большую часть Белинский приберегает, видимо, для опубликования после смерти Кольцова, которую он, как мы помним, с нетерпением ждет. Кольцов видит, что из себя представляют люди, окружающие его, но он не отделяет себя от них. «Кто в Питере честен? Кто в Москве честен из них? Никто. Что ж я за звезда, что один между ними буду честен? Они плуты – ну и я должен быть плут. А мне плутом быть – до смерти не хочется». Эту горькую истину он пытается донести в письмах до Белинского, но безрезультатно. Без денег он не долго смог выдержать полуголодное существование в столице и вынужден возвратиться в Воронеж. Там он сравнивает себя с несчастной тварью, которая должна возить воду и таскать дрова в обмен на пайку еды от своего отца. Жить дома и в кругу купцов он не может. Отец заставил его вернуться домой, используя, по утверждению самого Кольцова, тот же способ, что используется при ловле сурков – их из земли выливают водой, «а меня нужда посылает голодом». Толпа еще радостнее продолжает называть Кольцова прасолом. Некоторые биографы смеются над тем, что поэт позволил держать у себя в комнате на столе череп. Мол, он же не Дельвиг, не Жуковский, а обычный прасол! Родственники смотрят на Кольцова так, словно он баран, который должен приносить им доход в виде шерсти и сала. Он живет в почти пустой комнате, где на стене висел портрет Полежаева и портрет Пушкина в гробу! Родные издеваются над ним, в соседней комнате сестры в шутку начинают отпевать покойника, намекая на желаемую и близкую смерть Кольцова. Алексей Кольцов умирает. Официально – от чахотки, но на самом деле, недугов свалилось на него много и сразу. Как сказал он сам: «случилось распадение во всем организме». Если бы не его лекарь – Иван Андреевич Малышев, который практиковал лечение голодом, то Кольцов бы умер еще раньше. Когда выдавали замуж сестру, то отец с сестрой даже не пригласили его на совет. Отец сказал, что продаст дом, дабы отдать приданное дочери, а судьба сына его больше не волнует. Когда делали свадьбу, то все нарочно начали ходить и бегать через его комнату. Постоянно мыли ему полы, якобы из-за заботы, «а сырость для меня убийственна». Кольцов рассказал об этих случаях Белинскому и «сплетня эта открыла много их дурных сторон перед лицом других людей». Но спасения поэту это не принесло. Он умирал одиноко и мужественно. Во время смерти сына Кольцов-старший весело проводил время в трактире, а на следующий день радостно покупал парчу для гроба. Могила Кольцова долго оставалась без присмотра, на двадцать лет его вообще забыли. Потом отец почему-то вспомнил о покойном сыне и решил поставить все-таки памятник. Надпись для надгробия он составил сам. Она гласила: «Просвещеной безнаук Природою награжден Монаршою Миластию…». Эту надпись долго потом обсмеивали газетные и журнальные очеркисты. А ведь можно было написать на памятнике слова стихотворения Кольцова «Молитва»…
  О, гори лампада,
  Ярче пред распятьем…
  Тяжелы мне думы,
  Сладостна молитва

  5 понравилось

  0

  230