Рецензия на книгу

• 

  buzurka9 июля 2019 г.

  Удушье

  Если быть совсем честной, то моя рецензия посвящена вовсе не книге «Кошмар в Берлине», а книге «Удушье» (Der Alpdruck), как эта история и названа автором. Кошмар в Берлине был в 1944-1945 гг., в 1946 г. – это уже состояние давящего удушья. Само слово «кошмар» или “nightmare” связано с мифологией многих индоевропейских народов, поскольку «мар», «мара» – это демон-душитель или гоблин, приходящий к спящему человеку, усаживающийся ему на грудь и вызывающий «тяжкое чувство страха». Der Alb/Der Alp – как раз то самое существо. Der Alpdruck – давящее, угнетённое, удушливое состояние. Этот образ гораздо лучше передаёт смысл и содержание книги, чем взятый из головы вариант перевода, которое приняли в издательстве (вслед за английским переводом, я полагаю), тем более что действие половины книги происходит вовсе не в Берлине.

  В случае с этой историей снова приходится говорить об ожиданиях, о том, что они не оправдались и книга оказалась совсем другой. Я обычно ожидаю от книг сильно лучшего, чем то, что они из себя представляют на самом деле, однако в данном случае книга просто другая. Совсем другая.

  Главный герой истории – доктор Долль, писатель и интеллектуал, который в 1944 г. вместе с молодой (второй) женой и её ребёнком от первого брака уезжает из Берлина в провинцию, где в 1945 г. они встречают победоносную Красную Армию. В этот период Долль довольно деятелен, по стечению обстоятельств он даже занимает управленческий пост и активно решает проблемы с бывшими нацистами, с голодными детьми, с простыми немцами, которые потеряли всё, в то время как само слово немец «во всём мире давно превратилась в ругательство». После они с женой возвращаются в Берлин, в полуразрушенную квартиру, право собственности на которую они доказать не могут, без продуктовых карточек и, самое главное, без желания жить и строить свою жизнь «после».

  Эта книга не разложит по полочкам менталитет современных немцев, выкованный в 1940-е гг. и до сих пор определяющий страхи и чаяния миллионов людей в ФРГ. Эта книга не совсем даже о немцах. Она о самом Фалладе. В ней слишком много автобиографических черт, мысли, проблемы, страхи Долля – это мысли и страхи самого автора. Один давний знакомый спрашивает Долля, работает ли он над новой книгой.

  
  «А как насчёт планов на будущее? – Никак. <…> Но меня не отпускает чувство, что после такой катастрофы – я имею в виду катастрофу не только нашу общую, но и мою личную – нужно начать всё сызнова, по-другому.»

  Это дневник, отчаянный крик души, сломанной и разбитой, пережившей и перенёсшей то, что у неё не было сил вынести. Без этого дневника, без того, чтобы выплеснуть своё отчаяние, вырваться из удушья и получить возможность вновь вдохнуть, было невозможно жить дальше. При этом причины, вызвавшие роман, определяют и его недостатки: разорванность и некая примитивность развития сюжета и композиции, яркими чертами обладают второстепенные персонаже (но точно не главные), с художественной стороны история слабовата, тяжела для читателя. Про это можно говорить, если рассуждать о книге с точки зрения литературы. Но в данном случае гораздо важнее говорить о ней с точки зрения жизни. И немного – истории.

  Долль противопоставляет себя народу.

  
  «Пока он, ничего не делая и только жалея себя, прозябал в лечебнице из милости, потому лишь, что и прежде здесь лечился, народ работал в поте лица. Разбирал противотанковые заграждения и уличные завалы, перекрывал крыши и утеплял к зиме жилища. Раскапывал полусожжённые станки и приводил их в рабочее состояние. Голодал, замерзал, чинил железнодорожные пути, под ледяным октябрьским дождём копал картошку и бесконечными вереницами тащился по дорогам, довольствуясь самым малым.»

  В лице Долля Фаллада признаёт свою слабость, не гордится ею и не стыдится, потому что он не мог иначе. Это, в некотором смысле, нередко удел интеллигентов и интеллектуалов – всё понимать, мучиться, не иметь достаточной силы (физической и душевной) для акта самоубийства или для попытки начать всё сначала. Но можно ли его винить в такой слабости? Ему хватило духу в ней признаться.

  «Немецкая нация» в романе делится на простых трудолюбивых людей, к которым относится матушка Трюллер, всё ждущая и ждущая возвращения сына, а также на гнусных приспешников нацистов, которые только и делают, что думают о собственной выгоде (как Цахес и Шульциха). Читатель мало узнаёт о внутреннем мире этих людей, хотя и они переживали состояние удушья, как и Долль.

  В конечном счёте, эта книга не даёт исчерпывающего представления читателю о послевоенной Германии и о мыслях и чувствах немцев, как не исчерпывает она и творчество Фаллады. Я рада, что Синдбад продолжает издавать его творческое наследие, в том числе недавно вышла книга «Каждый умирает в одиночку», написанную в том же 1946 г., что и «Кошмар». Роман оставляет после себя несколько неприятное и гадкое чувство – главному герою тяжело симпатизировать, его малая приспособленность к решению сложных, но необходимых бытовых вопросов вызывает отторжение, и постоянно неясно – это герой совершает неправильные поступки, или весь мир окончательно сошёл с ума. Читателю, устроившемуся в кресле с книгой и чаем, сложно представить, что чувствовали читатели Фаллады в 1947 г. Вполне возможно, эта книга возникла и в качестве отповеди автора, позволившей ему двигаться дальше, и в качестве воззвания к читателям – они не одни, история их страданий не уникальна среди этой «стаи».

  
  «У всех в наружности появилось что-то от нищих оборванцев, словно они враз скатились на много ступенек вниз по социальной лестнице, по каким-то причинам отказались от положения, на которое всю жизнь претендовали, и без стыда встали в один ряд с другими бесстыжими – вот так они выглядели; так они выглядели и раньше, но только наедине с самими собой, а теперь это было видно каждому. Им уже нечего было стесняться – этому народу, который нёс время поражения без какого бы то ни было достоинства, без тени величия.»
  

  Ощущение потерянности и удушья, страх и апатия, разрушенные дома, потерянные близкие, одиночество и чувство вины (о котором, впрочем, в романе сказано мало), вязкий сон, возможный только после укола морфия – таков послевоенный Берлин.

  24

  1,1K