Рецензия на книгу

• 

  necroment

  26 марта 2019

  Толстой, но только с блэк Джеками и шлюхами.

  Этой зимой я запоем, влёт прочитал харьковскую трилогию: «Подросток Савенко», «Молодой негодяй» и «У нас была великая эпоха». После этой трилогии писатель Лимонов показался мне очень похожим на Толстого. Тут, конечно, и ассоциации с «Детством-Отрочеством-Юностью», но больше сходства в интонации, в положении автора относительно читателя – бескомпромиссно тотально, но ненавязчиво. Будто рассказ ведётся с точки зрения Вечности, но если ты хочешь, то можешь к этой самой проплывающей мимо тебя Вечности и не прислушиваться – ей от этого ничего не сделается, сам себя только в дураках оставишь. Разве что герой Толстого, который альтер-эго, обычно приходит к какой-то своей, толстовской истине и в её парадигме приходит к гармонии, то вот Лимонов ничего такого предложить не может.
  На волне этого восторга я взялся за первую книгу, с которой начался путь прозаика Лимонова - «Это я – Эдичка». Эта книга своим тоном значительно отличалась от трилогии и мне она показалась более истеричной, неровной, но в то же время более искренней и живой, нефильтрованной. Поэтому осадок в этом случае является признаком доброкачественности продукта, а осадок у вас останется точно.
  Вот попробуйте вбить в поисковике «Лимонов» или «Это я, Эдичка». Поисковик услужливо предоставит вам несколько вариантов, указывающих на самые заметные для читателя элементы книги, а именно там, где о партнёршах и особенно о его чернокожих партнёрах. Не знаю, насколько нужны книге эти шок-элементы. Нет, безусловно, своей популярности книга во многом обязана именно этим натуралистичным описаниям оральных и анальных утех, но , скажем, персональный я десять лет назад просто закрыл бы книгу, чтоб никогда к ней не возвращаться, да и современный я подобные моменты с середины книги читал по диагонали. Потому что не очень шокирующе стало. Как если впервые попробовал приправу, японский очень вкусный соус гомодари эдакий. Сначала, попробовав первую ложку, ты такой: «Ух ты, вот это да!». От второй ложки будет уже: «Ну ладно, я уже понял, здорово», а от третей: «Кроме этого гомодари что-то ещё будет!?». Дело в том, что этот вот необычный для тогдашней русской литературы соус перекрывает, прячет под собой другие, на мой взгляд более важные составляющие блюда. То есть под спермой на трусиках Елены можно пропустить политическую составляющую книги. За мастурбацией в ванной можно не разглядеть иммигрантской тоски, а за совокуплениями с неграми совсем пропадает идея, что никому никто не нужен «на х#й»(с). Можно превратно истолковать мысль, что раз на х#й автор нужен только неграм из подворотни и старым развратникам из пентхаусов, то к ним бы он и пошёл радостно в своих белых сапогах, фирменных джинсах и французских рубашках. Можно не понять, что главное в этой книге – исповедь резавшего вены героя, в жизни которого нету места для подвига. Который ищет, но не может найти применения себе. В его жизни не случилось ни Каялы, ни Куликова поля, ни Бородина, ни обороны Севастополя, ни даже Экибастуза, а что предстоит – пока покрыто мраком для этого уже не очень-то молодого человека.

  
  Я покидаю Алису и улыбка чеширского кота тает в воздухе. Полу-педераст, красная сволочь Эдичка идет в гору под бравую песню русской гражданской войны:
  Белая армия, черный барон
  Снова готовят нам царский трон
  Но от тайги до британских морей
  Красная армия всех сильней…
  Так пусть же красная, сжимает властно
  Свой штык мозолистой рукой
  И все должны мы, неудержимо
  Идти в последний смертный бой!!!
  И хочется мне, господа, в этот момент только пулю в лоб, потому что устал я, честно говоря, держаться и боюсь умереть не героем.
  За оградой парка меня подхватывает на руки Нью-Йорк, я окунаюсь в его теплоту и лето, кончающееся лето, господа, и несет меня мой Нью-Йорк мимо дверей его магазинов, мимо станций собвея, мимо автобусов и ликерных витрин. – «И все должны мы, неудержимо! Идти в последний смертный бой!» – звучит во мне.
  

  При чтении мешали непонятные англицизмы. Что подразумевает автор под «собвеем», который иногда похож на метро, иногда на автобус, а порой и вовсе на такси., осталось загадкой. Ещё странно, что массу тут зачастую измеряют не в привычных килограммах, не в международных и в очень старорежимных фунтах, а в каких-то «паундах».

  Говорят, достоинство ранних стихов Лермонтова в том, что они до нас не дошли. Не знаю, есть ли какое-то достоинство «Эдички» в том, что он до нас дошёл. Конечно, эта книга – стотысячные тиражи, сделавшие возможными последующие, менее эксцентричные книги Эдуарда Вениаминовича, а были бы эти тиражи такими стотысячными без откровенных сцен в объятиях афроамериканцев – загадка. Лично мне бы хотелось, чтобы эта книга была менее перчёной.

  21 понравилось

  0

  3,4K