Рецензия на книгу

• 

  SaldibarBlinkers

  19 марта 2019

  Как родилась эта книга? По словам Анатолия Рыбакова, его товарищ Роберт Купчик рассказал ему историю своих родителей. Она легла в основу романа "Тяжелый песок". Позже, у младшей сестры своей матери, тети Ани, автор узнал подробности жизни своих родных в г. Сновске.
  Книга написана от лица Бориса, сына Рахиль и Якова, но именно интонации тети Ани автор передал рассказчику. Очень живая речь, словно не читаешь, а сидишь и слушаешь эту историю из первых уст.
  Из автобиографического романа Анатолия Рыбакова "Роман-воспоминание":
  

  
  Я узнал историю и нашей, и других семей, сюжет мой обрастал событиями, судьбами, легендами – в эту среду я поместил Рахиль и Якова. Новелла о любви превращалась в семейную хронику.

  Яков - сын профессора, студент из швейцарского Базеля. Рахиль - дочь сапожника из маленького украинского городка. Они встретились совершенно случайно
  

  
  ...голубоглазый блондин, изящный, нежный и застенчивый красавчик, мамин и папин любимчик...загорелая девушка в старом платьице, которое ей до колен... стройные босые ноги, талия, которую можно обхватить двумя пальцами...густые, черные, прекрасные волосы, синие-синие глаза и зубы, белые, как сахар.

  ...и остались вместе на всю жизнь.
  

  
  И ему девятнадцать лет, а ей шестнадцать...На каком языке они говорили? Отец знал два языка, немецкий и французский, мать тоже два, даже три: еврейский, русский и украинский. У них, как говорится, было в обороте пять языков, и ни на одном из них они не могли объясняться. Они объяснялись на шестом языке, самом для них понятном и прекрасном... Мать была женщина в полном смысле слова, умела притягивать к себе и в то же время держать на расстоянии – самое коварное женское качество.

  Они жили, работали, любили, растили семерых детей.
  

  
  Гордостью нашей семьи был, конечно, Лева, секретарь укома комсомола, начитанный, грамотный, прекрасный оратор, министерская голова, принципиальный и бескорыстный, ничего, кроме кожаной куртки, косоворотки и латаных штанов, ему было не нужно...
  Саша - маленький ангелок, херувим, тихий, мечтательный, беленький мальчик, копия – отец, такой же, как и он, мизиникл – младшенький. Мама держала его при себе, как в свое время держала при себе отца моя бабушка Эльфрида, и в отличие от нас, выросших на улице, Саша вырос домашним ребенком, мало играл с другими детьми, много читал, потом стал писать стихи, маленький поэт, мечтатель.

  А потом все рухнуло – началась война, к Сновску приближались немцы. Можно было эвакуироваться, но многие жители не захотели уезжать из собственных домов, не верили в зверства, творимые фашистами. Рахиль была одна из них:
  

  
  – Я не видела немцев?! – говорила она. – Может быть, не я, а кто-то другой жил в Базеле? Цивилизованный народ, культурная нация, приличные люди. Вы бы посмотрели; как они ходят в свои кирхи, как чтут покойников, – каждое воскресенье идут на кладбище в черных костюмах, в начищенных штиблетах, в руках черный зонтик. Может быть, мне все это почудилось?... Все, что о них говорят, – выдумки. Они убивают женщин, стариков, детей? Покажите мне, кого они тронули здесь в восемнадцатом году.

  Дальше читать больно и страшно, а писать просто невозможно. Поэтому закончу я свою рецензию стихотворением Зиновия Вальшонка «Реквием»:
  

  
  Увалы Дробицкого Яра
  огнём осеннего пожара
  испепеляюще горят.
  В траве и ветках дикой груши
  парят расстрелянные души,
  горюют, молятся, скорбят.
  Вот этот кустик цвета меди
  носил когда-то имя Мендель,
  он был сапожник и трепач.
  Тот одуванчик на полянке
  не кто иной, как ребе Янкель,
  веселый харьковский скрипач.
  В ромашке – призрак человека;
  библиотекарша Ревека
  вдыхает солнечную пыль.
  А там, в круженьи листьев прелых,
  танцует вечный танец "Фрейлехс"
  босая девочка Рахиль.
  "Жи-ды!.." – предатели орали,
  когда толпу фашисты гнали
  сюда, на тракторный завод.
  Людей в евреях отрицая,
  толкали в яму полицаи
  калек, и старцев, и сирот.
  Как вещий символ катастрофы,
  мать восходила на Голгофу,
  собой прикрывши малыша.
  Хор автоматов монотонно
  отпел библейскую Мадонну,
  Мольбы и выкрики глуша.
  Я – тот малыш, и невидимкой
  лежу с убитыми в обнимку
  в том окровавленном яру.
  С презрительной нашивкой "юде"
  среди затравленного люда.
  Я – мертв... И дважды не умру.
  …На склонах Дробицкого Яра
  от оружейного угара
  еще туманится роса.
  И тридцать тысяч монолитно,
  как поминальную молитву,
  возносят к небу голоса.

  11 понравилось

  1

  833