Дохожу до угла, сворачиваю... «Чукоккала»
youdonnowme24 января 2023Дохожу до угла, сворачиваю на Мойку, на ту сторону, где Пушкин жил... И вижу: издаля приближается высокая, легкая, статная фигура мужчины — черное пальто, черная котиковая ин теллигентная шапочка... И когда расстояние сократило-ся — я вижу: Александр Александрович Блок!.. У него — светлые, выпуклые остзейские глаза. И лицо словно помазанное слабым иодом. И на этом белом фоне он кажется каким-то загадочным бедуином... Левая рука засунута глубоко в карман. И он локтем прижимает к боку здоровую краюху свежеиспеченного хлеба... Я нагнул голову, чтобы проскочить мимо, — думаю, он меня не узнает, удивится, что я ему кланяюсь! — а он поравнялся и очень дружелюбно говорит: — Что вы так торопитесь, Иванов? Мне давно хотелося с вами поговорить. О чем вы пишете? Откуда вы приехали?.. Я, значит, остановился и очень свободно стал отвечать ему, объяснил, что именно я пишу и как, значит. Горький относится к нам... И Блок — так очень благоже лательно и просто: — Как замечательно, что Алексей Максимович столько делает для вас — новых писателей. Вам очень повезло, Иванов!.. А я со вниманием приглядываюся, потому что хочу угадать, кто же впоследствии будет выражать в литературе это необыкновенное время, в которое мы живем?.. А я — сам не замечаю как, бессознательно отколупываю куски от его краюхи и закидываю в рот. И когда, оказывается, я уже много отъел, Блок по-мужицки завел правую руку себе за спину, легонько сзади ударил по краюхе, чтобы она выдвинулась вперед, и говорит: — Кушайте, пожалуйста! Мне хватит!.. Тут, значит, я понял, какое со мной приключилося паскудство, — забросил в рот последний щипок. И онемел. А Блок улыбнулся еле приметно: — Мы расстаемся ненадолго, я думаю. Вы, наверное придете завтра на лекцию? Попрощался спокойно. И пошел — высокий, легкий, прямой, прижимая к боку общипанную ковригу.
А назавтра я являюся — мороз ударил жуткий, от холода даже пасмурно было, — гляжу — студентов никого нет. Входит Блок: — А где слушатели? — Видно, не собралися. Тогда он обращается очень вежливо: — Если у вас имеется время, — окажите мне любезность, прослушайте мою лекцию про западные литературы... Я расстегнулся, прижал к животу чернильницу, а он снял шапочку, сел и, глядя в окно, стал рассказывать о Сервантесе и о Дон-Кихоте. Как Дон-Кихот сошел со страниц книги и продолжает свое путешествие по всем странам и всем эпохам. И превратился в бессмертное и всемирное выражение человеческого достоинства и благородства... Два часа читал — потом ко мне обращается: — Если вы разрешите, я минут десять отдохну. И прочту вам другие два часа? Помолчал. И снова заговорил — негромко, спокойно. Как кончил — я поставил чернильницу... Он открыл журнал, умакнул перо, подумал и написал: «История западных литератур — 1 час. Ал. Блок...» Попрощался, надел котиковую шапочку. И вышел. Только я убрал журнал — вбегает тот, который нам теорию драмы читал: — Что? Никто не пришел? Подайте журнал!.. И вкатил: «Теория драмы — 4 часа». И свою фамилию, которую я даже не желаю произносить рядом со священным именем Блока! И с того случая мне стала лучше понятна не только поэма «Двенадцать», а и вся поэзия Блока. Потому что кроме гениального дерзновения в этом человеке была великая тонкость чувства и великая деликатность... Тот — ничего не читал, а размахнулся «4 часа»! А этот — четыре часа читал одному человеку — только подумать! А написал — «1 час»! Помнится через всю жизнь!
1 понравилось48