Дохожу до угла, сворачиваю на Мойку, на ту сторону, где Пушкин жил... И вижу: издаля приближается высокая, легкая, статная фигура мужчины — черное пальто, черная котиковая ин теллигентная шапочка... И когда расстояние сократило-ся — я вижу: Александр Александрович Блок!.. У него — светлые, выпуклые остзейские глаза. И лицо словно помазанное слабым иодом. И на этом белом фоне он кажется каким-то загадочным бедуином... Левая рука засунута глубоко в карман. И он локтем прижимает к боку здоровую краюху свежеиспеченного хлеба...
Я нагнул голову, чтобы проскочить мимо, — думаю, он меня не узнает, удивится, что я ему кланяюсь! — а он поравнялся и очень дружелюбно говорит:
— Что вы так торопитесь, Иванов? Мне давно хотелося с вами поговорить. О чем вы пишете? Откуда вы приехали?..
Я, значит, остановился и очень свободно стал отвечать ему, объяснил, что именно я пишу и как, значит.
Горький относится к нам... И Блок — так очень благоже лательно и просто:
— Как замечательно, что Алексей Максимович столько делает для вас — новых писателей. Вам очень повезло, Иванов!.. А я со вниманием приглядываюся, потому что хочу угадать, кто же впоследствии будет выражать в литературе это необыкновенное время, в которое мы живем?..
А я — сам не замечаю как, бессознательно отколупываю куски от его краюхи и закидываю в рот. И когда, оказывается, я уже много отъел, Блок по-мужицки завел правую руку себе за спину, легонько сзади ударил по краюхе, чтобы она выдвинулась вперед, и говорит:
— Кушайте, пожалуйста! Мне хватит!..
Тут, значит, я понял, какое со мной приключилося паскудство, — забросил в рот последний щипок. И онемел.
А Блок улыбнулся еле приметно:
— Мы расстаемся ненадолго, я думаю. Вы, наверное придете завтра на лекцию?
Попрощался спокойно. И пошел — высокий, легкий, прямой, прижимая к боку общипанную ковригу.
А назавтра я являюся — мороз ударил жуткий, от холода даже пасмурно было, — гляжу — студентов никого нет. Входит Блок:
— А где слушатели?
— Видно, не собралися.
Тогда он обращается очень вежливо:
— Если у вас имеется время, — окажите мне любезность, прослушайте мою лекцию про западные литературы...
Я расстегнулся, прижал к животу чернильницу, а он снял шапочку, сел и, глядя в окно, стал рассказывать о Сервантесе и о Дон-Кихоте. Как Дон-Кихот сошел со страниц книги и продолжает свое путешествие по всем странам и всем эпохам. И превратился в бессмертное и всемирное выражение человеческого достоинства и благородства...
Два часа читал — потом ко мне обращается:
— Если вы разрешите, я минут десять отдохну. И прочту вам другие два часа?
Помолчал. И снова заговорил — негромко, спокойно.
Как кончил — я поставил чернильницу... Он открыл журнал, умакнул перо, подумал и написал:
«История западных литератур — 1 час. Ал. Блок...» Попрощался, надел котиковую шапочку. И вышел.
Только я убрал журнал — вбегает тот, который нам теорию драмы читал:
— Что? Никто не пришел? Подайте журнал!..
И вкатил:
«Теория драмы — 4 часа». И свою фамилию, которую я даже не желаю произносить рядом со священным именем Блока!
И с того случая мне стала лучше понятна не только поэма «Двенадцать», а и вся поэзия Блока. Потому что кроме гениального дерзновения в этом человеке была великая тонкость чувства и великая деликатность...
Тот — ничего не читал, а размахнулся «4 часа»! А этот — четыре часа читал одному человеку — только подумать! А написал — «1 час»!
Помнится через всю жизнь!
Ваша оценка
kopi2 февраля 2017
4 понравилось201
femnew9 августа 2024
youdonnowme24 января 2023