Никогда творчество не... «Книга стыда»
gilbert_raven12 марта 2021Никогда творчество не предполагало такой связи с реальной жизнью, как во второй половине XX века, и никогда оно не стояло так близко к хеппенингу. И с этой точки зрения нельзя забывать о синдроме Мисимы, прошедшего этот путь до крайнего предела. Многие скажут: то в Японии, в культуре, противоположной нашей. И жизнь Мисимы действительно закончилась на японский манер. Да, этого писателя можно запереть, как в клетку, в его своеобычность. Но Мисима, великий читатель Достоевского, был проникнут западной культурой. И разве, читая "Исповедь маски", мы оказываемся так уж далеко от тех же Гойтисоло, Жене или Дюрас или даже от какого-нибудь Жида, который в 1914 году писал своему другу Эжену Руару по поводу своего гомосексуального влечения: "Я не хочу чувствовать стыд"?
Как бесстыдно встретить лицом к лицу порыв "мучительного чувства, в котором влечение смешивалось со стыдом"? Необходимо противопоставить прозрачности подростка завуалированность спектакля, обманчивость переодевания. Впервые увидев в театре района Синдзюку представление иллюзионистки Тэнкацу Сёкёкусай, юный Мисима был заворожен. И не столько её магическими трюками, сколько невероятным облачением: "одеяние великой блудницы из Апокалипсиса", кричащий макияж, вульгарный костюм - всё это придавало ей "особую надменность, присущую лишь фокусникам и аристократам-изгнанникам". Однажды он решил сделаться Тэнкацу: взял самое роскошное кимоно матери, накрасился, напудрился и увешал себя всеми подобающими аксессуарами, которые подвернулись ему под руку. А главное - предстал в этом скандальном маскараде перед глазами матери, заставив её покраснеть от стыда. Его цель - заставить других опустить глаза и наконец-то увидеть себя самого. Этот экстравагантный наряд напоминает шляпу Дюрас. Но Мисима доводит до крайности агрессивную суть переодевания. Такой способ стать писателем отдаёт терроризмом, подобно тому как сартровский Герострат, заявляя двумстам двум писателям: сейчас вы увидите то, что что вы увидите! - и предрекая своему поступку будущее газетной публикации, в известной мере превращается в автора.
Мисима-подросток пытается изгнать стыд в два этапа. Речь идёт о том, чтобы сначала учинить публичный взлом, совершить более или менее безобидный акт несогласия, который можно бросить как вызов плоскому миру благопристойности; затем, таким образом выставив себя напоказ, присвоить взгляд других. Ребёнок уже понимает, что жизнь - это театральная сцена, а всякая принятая линия поведения - обман, который разоблачит литература. Но бесстыдство будет длиться на протяжении всей его жизни и творчества, чем-то напоминая "медленный труд" Дюрас, хотя в куда более эксгибиционистской форме, в процессе, где писательство, замешенное на переодевании и обнажении, поиск "языка плоти" будет постоянно находить свой предел. Отсюда потребность в заключительной демонстрации, в спектакле par excellence, в биографическом событии, которое особенно трудно отделить от творчества и лежащих в его основе эстетических принципов, - в самоубийстве на глазах других. как если бы в миг смерти мы наконец-то переставали ждать перед закрытой дверью.
103