Глава XI
Фонтанка. – Обделка ее берегов камнем. – Раздача земель по Фонтанке. – Баур. – Партикулярная верфь. – Всеобщее катание по водам. – Церковь св. Пантелеймона. – Дворец на Фонтанке и другие дома по этой речке. – Молельня князя Голицына. – Раскольница. – Симеоновская церковь. – Хамовая улица. – Зверовой двор. – Праздник Нарышкина. – Аничков мост. – Барские усадьбы по Фонтанной речке. – Дом историка Татищева. – Кассир Кельберг. – Пропажа в банке. – Суд над казнокрадами. – Князь А. М. Белосельский. – Троицкое подворье. – Духовник Варлаам. – Дома Дубянского, Деденева, графа Воронцова, Куракина, царицы Прасковьи. – Шуты царицы Прасковьи. – Дом графа Лестока. – Лейб-кампанцы. – Кутежи и буйство последних. – Дальнейшая судьба графа Лестока. – Двор Волынского. – Царская охота. – Масонская ложа св. Михаила. – Дом графа И. Л. Воронцова. – Дом Зубова. – Дом поэта Державина. – Описание дома. – Внешность поэта. – Дом Гарновского. – Дом Вильбуа. – Постройка Сенновской церкви. – Богач Савва Яковлев. – Каменный храм Успения Божией Матери. – Сенная площадь. – Сенновские евреи. – Праздники Кущей. – Таиров дом. – Типография Воейкова.
Фонтанка в старину была болотным ручейком; получила она название от фонтанов в Летнем саду, которые она снабжала водою. Императрица Елисавета приказала ее очистить и берега одеть деревом с деревянными же перилами. С 1780 по 1789 год ее стали обделывать гранитом с железными перилами. Работы при реке Фонтанной производил подрядчик Долгов; на этого подрядчика, крайне притеснявшего рабочих, последние принесли жалобу императрице. Гарновский в своих воспоминаниях отмечает по поводу этого следующее: «1787 года 7-го августа поутру появились на площади против дворца 400 мужиков, присланных депутатами от общества четырех тысяч работников, у производства при реке Фонтанной, с жалобою к ее императорскому величеству на подрядчика Долгова. Собравшиеся на площадь мужики тотчас дали знать о себе, что они не простые зрители, а челобитчики. Всякий раз, когда случалось какой ни есть даме подойти к окошку, то они, признавая ее за государыню, кланялись низко и показывали в руках жалобу. Государыня неоднократно высылала к ним несколько особ, одну за другою, которые обнадеживали их, именем царицы, скорым удовлетворением их просьбы, с тем только, чтобы они разошлись восвояси и отнюдь бы толпою праздно на площади не собирались. Но средство это не имело желаемого действия. Мужики упорно настаивали на том, что хотят просить государыню, и уверяли увещевавших их господ, что они не собирались бы толпою, если б прежде присланные от них в Царское Село с жалобою к императрице два мужика не были взяты под стражу, а особливо досадили они дежурному генерал-адъютанту графу Ангальту, сказав последнему, что они с ним, как с немцем, не знающим по-русски, и говорить не хотят. Пополудни, не знаю каким образом, удалось захватить из них семнадцать человек, которые и были отправлены за караулом в уголовный суд, с тем чтоб осуждены были в учинении скопа и заговора. Сие увидя, прочие немедленно разбежались». Того же числа под вечер и спустя целую ночь велено было разъезжать около дворца конногвардейской и донской командам, дабы не допустить мужиков до новых собраний. Два дня спустя после сего, как отмечает Гарновский, «настращавши довольно, взятых под стражу мужиков выпустили на волю, а дело их с Долговым производится с нарочитою строгостью в губернском правлении».
Фонтанка сохраняла характер загородной местности до начала нынешнего столетия; в восьмисотых годах придворные служители стреляли на ней весной и осенью уток и даже еще в тридцатых годах нынешнего столетия предполагалось начать отсюда строить дебаркадер железной дороги ( 118 ) , как от наиболее близкого конечного пункта столицы.
Император Петр I раздавал землю по Фонтанке под загородные дворы без всякой платы. Такая раздача земель нашла многих охотников здесь строиться, и вскоре первые вельможи того времени разбили по Фонтанке сады и построили свои дачи. Особенно при Екатерине II Фонтанка стала украшаться богатыми постройками. Набережная и углубление Фонтанки ( 119 ) обязаны более или менее своим существованием генерал-поручику Федору Вилимовичу Бауеру, жившему в то время на углу Большой Невы и Фонтанки при Прачешном мосте ( 120 ) , в построенном им каменном доме (дом этот до настоящего времени носит название Баурского, в нем живут пансионеры и служащие при Министерстве императорского двора). Около Баурского дома при Петре I был первый огород в Петербурге, где огородником находился большой знаток этого дела пленный швед; затем позднее стояли здесь службы герцога Бирона. Народная молва долго приписывала этой местности недобрую славу, люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад Училища правоведения. На месте же, где теперь находится Школа правоведения, в старину был Сытный дворец, где хранились запасы разной живности для царской кухни, а позднее помещалось и Водоходное училище, существовавшее до девяностых годов прошлого столетия. Граф Милорадович в своей истории Пажеского корпуса рассказывает, что будто здесь стоял прежде дом Неплюева и в нем помещался в 1796 году Пажеский корпус; но, кажется, это ошибочно: первый Пажеский корпус помещался у Певческого моста (дом, принадлежащий Министерству двора).
Где теперь стоит Политехнический музей и был некогда Соляной и Винный городок, находилась «Партикулярная верфь», учрежденная Петром Великим для того, «дабы при С.-Петербурге и в окрестностях онаго, на морских и речных водах, во время бываемых великих ветров и штурмов, мог всякий ездить без страху, к тому же бы оныя суда при сем новом приморском месте были деланы по образцу европейскому. Его величество повелел довольно таких судов наделать и всем знатным господам безденежно раздать; приказал также и знатныя команды таковыми судами удовольствовать, дабы на оных судах могли безпрестанно всюду ездить, а для лучшаго обучения определил ездить здешним жителям, в воскресные дни на оных судах на Неве для гуляний и нарочной экзерциции во время благопопутнаго ветра ездить на буерах, а в тихую погоду на шлюпках и верейках собравшимся всем вместе, т. е. целым флотом и т. д.».
О таких катаньях на Неве извещалось поднятием флагов в шести местах города, при этом делался один выстрел из пушки, после чего все городские яхты и буеры отправлялись к Троицкой площади, где стоял кофейный дом четырех фрегатов. Потом все суда начинали лавировать по Неве, следуя за комиссаром, начальником флотилии, который плыл всегда впереди: его никто не смел обгонять и без воли его никто тоже не смел возвращаться домой. В хорошую погоду эти прогулки были приятны, но в дурную приходилось немало терпеть от волнения. Иногда флотилия по воле государя отправлялась в Кронштадт, и дорогою вдруг начиналась буря. Пекарский рассказывает, что в 1714 году посланнику узбекского хана довелось испытать от такой бури немало страха. Несчастный азиатец, ни разу не бывавший на море, по неопытности командира шнявы как раз попал на бурную погоду и провел три дня в заливе, не достигнув Кроншлота. Думая, что пришел его конец, он лег на пол, заставив перед собою муллу на коленях читать книгу пророка Али. Когда царь увидел потом узбекского посланца и бывших с ним иностранных министров и русских сенаторов, то очень подсмеивался над храбрыми моряками, но тем во время опасности совсем было не до смеха.
При Партикулярной верфи «в палатех» была построена в 1721 году, по ходатайству заведовавшего верфью И. С. Потемкина, полотняная церковь во имя Св. великомученика Пантелеймона, так как в день празднования этого угодника, 27 июля, русский флот, созданный Петром, одержал две победы над шведами: одну в 1714 году при Гангеуде и другую в 1720 году при Гренгаме. Год спустя был построен уже мазанковый деревянный храм; позднее, в 1734 году, вместо деревянной церкви был воздвигнут по повелению императрицы Анны каменный храм, внешний вид которого, продолговатый, в виде корабля, остается до сих пор тот же. Пантелеймоновская церковь до 1784 года была в ведении адмиралтейств-коллегии, но с упразднением в этом году Партикулярной верфи перешла в ведомство епархиального начальства.
Нынешнего Пантелеймоновского моста в старину не было: он был построен в начале настоящего века; до этого времени здесь существовал перевоз, воспетый известным пиитой Д. И. Хвостовым в следующих рифмах:
На том месте, где теперь находится Инженерный замок при выходе Мойки из Фонтанки, некогда стоял деревянный дворец на каменном фундаменте; сломан последний был в феврале 1797 года, при постройке Михайловского замка. Еще в пятидесятых годах многие из старожилов помнили это простое невысокое здание, два флигеля которого упирались в Мойку и составляли площадку, посреди которой бил фонтан. В этот дворец, по вступлении на престол, Екатерина II явилась с войсками из Петергофа и в нем принимала тогда официальные поздравления дипломатического корпуса. К этому дворцу на другой день подгулявший Измайловский полк собрался без ведома начальства и офицеров, требуя, чтоб императрица к нему вышла и уверила их «персонально», что она здорова, а не увезена хитростями прусского короля, как они слышали. Несмотря на все уверения дежурных придворных: Шувалова, Орлова, Разумовского и других, солдаты не верили и непременно желали, чтобы государыня явилась к ним. Государыня была вынуждена встать, одеться в гвардейский мундир и проводить солдат до их светлиц.
По рассказам современников, в день вступления на престол императрицы погода стояла жаркая, все кабаки, трактиры, погреба для солдат растворены, пир шел на весь мир, солдаты и солдатки в неистовом восторге и радости носили ушатами вино, водку, пиво, мед, шампанское и всякие другие вина и лили все вместе без всякого разбору в кадки и бочонки, что у кого случилось.
В Летнем дворце на Фонтанке родился Павел I и там провел свои младенческие годы. По вступлении на престол Екатерина прожила в нем полторы недели и там получила известие о смерти Петра III. После того она живала в нем только в первые годы своего царствования.
В числе построек на другой стороне Фонтанки, против Михайловского замка, выделялись следующие дома вельмож: графа В. П. Кочубея (дом теперь III Отделения), министра внутренних дел в царствование Александра Благословенного, директором у которого был известный М. М. Сперанский. По словам Державина, этот молодой сановник «был набит конституционным французским и польским духом», он одно время сильно хлопотал о дозволении иезуитам вводить католическую веру и даже насильно склонял в оную через миссионеров всех магометан и идолопоклонников, живущих в Сибири, в Астраханской и Оренбургской губерниях.
Далее стоял дом госпожи Пашковой (теперь дом Министерства двора), жены известного богача, винного заводчика и откупщика из дворян; в этом доме некогда жил известный мистик, министр духовных дел, князь Александр Николаевич Голицын. В аскетическом жилище князя, рядом с его домашнею церковью, в сырых и темных двух чуланчиках была устроена молельня. Вот как описывает эту молельню Ю. Н. Бартенев ( 121 ) : «Окно этих уединенных каморок прилегало к соседнему дому и было наглухо закладено; из них можно было явственно слушать все, что происходило в церкви. Комнатки эти очень тесны, и в первой из оных, служащей преддверием к другой, повешено на голых и сырых стенах несколько икон, подаренных разными лицами князю. Перед некоторыми теплятся скромные и небогатые лампады. Около сырых стен комнатки обведены узкие лавки; к стороне стоит низенький деревянный стулец, напоминающий нам, как некогда православные отшельники наши, сидя на таковом, творили Иисусову молитву. Направо от входа в другую комнату, в которой нет дверей, висела простая икона без оклада Спаса Нерукотворенного. Обе комнаты разделялись входом, и, взойдя в них, смотря на лампады, никак вдруг не можешь различить окружающих предметов. В средине второй комнатки стояло подобие гроба. Оно приставлено к подножию огромного деревянного креста, на гробе положена плащаница, на плащанице укладены различных видов кресты, подаренные в разное время и от разных людей князю. В комнате нет лампады, но пред гробом вместо люстры сделано из пунцового стекла изображение человеческого сердца, и в этом сердце теплится неугасимый огонь. Комнатка эта, освещенная красным унылым пламенем, сильно поражала чувство и воображение: сгорающее сердце кажется кровавым и раскаленным. По утрам уходил князь в эту уединенную сень свою. В этом же сыром и темном чулане маливался вместе с князем и император Александр I».
Рядом с этим домом был дом неаполитанского посланника дюка Серра Каприоли, женатого на дочери князя Вяземского, другая дочь которого была за бароном Розенкранцем, датским посланником, сперва в Петербурге, а потом в Неаполе. Внутри этого барского дома был превосходный сад с фонтаном; позднее дом принадлежал купцу Громову, затем им владела княгиня Голицына, а теперь он принадлежит госпоже Вонлярлярской.
Дом, бывший Безобразова, принадлежал купчихе Голашевской, которая была закоренелой раскольницей: у нее в доме скрывались беглые попы. Здесь также долгое время помещалась масонская ложа, которую, по преданию, посещал император Александр I ( 122 ) . Рядом с этим домом стоит дом наследников В. И. Струбинского, наружность свою он сохраняет с первых дней постройки; выстроен же он был вместе с Михайловским замком, строителем его был купец Межуев, подрядчик по постройке дворца. Далее в старину шли дома купца Садофьева и тайного советника Ходнева.
В этой местности, невдалеке от Фонтанки, на углу Моховой, или по-прежнему Хамовой, улицы, была построена по повелению Петра I в 1712 году деревянная церковь во имя Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, в честь тезоименитства старшей его дочери цесаревны Анны Петровны; церковь была построена тщанием и попечением государя цесаревича Алексея Петровича. Место, где стояла первоначальная Симеоновская церковь, было к востоку в 11 саженях от алтаря ныне существующей церкви ( 123 ) . Церковь не отличалась прочностию постройки, и в 1731 году была заложена новая, существующая до сих пор. Храм был воздвигнут по повелению императрицы Анны Иоанновны, тезоименитство которой праздновалось в день этих святых; через три года по закладке церковь была освящена. Императрица причислила новый храм к придворным, и в высокоторжественные дни здесь собиралось все духовенство до постройки Казанского собора.
В 1737 году в церковь были привезены для постановки на колокольне часы с курантами, снятые с церкви Воскресения Христова, что на Васильевском острове, и для играния курантов было вылито мастером Петром Леклером 25 колоколов по данным моделям от колокольного мастера Ферстера; часы эти впоследствии куда-то исчезли, и в воспоминание их остался один разбитый колокол около 10 пудов весом с английскими надписями 1685 года; этот колокол тоже неизвестно где теперь находится.
По смерти императрицы Анны Иоанновны в церковь был перенесен и поставлен над главным престолом балдахин, шитый по малиновому бархату золотом с бахромою и кистями золотыми, служивший при погребении царицы. В память рождения императора Павла устроен был в средине придел во имя Св. великомученика Евстафия Плакиды. В 1797 году император Павел I присвоил этой церкви орден Св. Анны и велел поставить над главным входом в нее с западной стороны деревянный знак этого ордена; при переделке церкви в 1885 году его закрасили.
В приходе Симеона находился в старину на Хамовой улице (Моховой) Зверовой двор, который занимал значительное пространство земли, обнесенное вокруг деревянным забором вышиною до 4 футов; стороною, где были ворота, он примыкал к каналу, через который был мост; на дворе было несколько помещений для разных зверей. В покоях помещались следующие звери: в одном, в особых светлицах, две львицы, из которых одна перевезена была в Петербург еще до 1737 года, а другая, с маленькой собачкой, доставлена из Англии в 1739 году (в корм этим львицам ежедневно отпускалось по 24 фунта говядины), и еще два бабра (леопарда), один старый и годовая самка, доставленные в Петербург с прибывшим в 1740 году посольством из Хивы; за ними ходил хивинец Шафий Гадаев. Кроме этих зверей, здесь содержались чернобурые лисицы, сидели в остроге белые медведи, в амбаре черные и в клетках три мартышки, на корм которых отпускалось 30 яблок и 5 кружек молока; на Птичьем дворе содержался орел. Затем невдалеке от Зверового двора был еще Ауроксов двор, где стояли дикие быки; последние в числе 8 были присланы императрице от прусского короля.
На другом берегу Фонтанки стояли оранжереи, к которым примыкал Слоновый двор; от него шли по берегу лаковые мастерские и двор спичечного и столярного дел мастера фон Болеса. Старый деревянный Симеоновский мост стоял ниже нынешнего и прямо шел от площадки Слонового двора, где теперь дом Клушина и на другой стороне начинается дом графа Шереметева. Последний дом надо считать одним из первых на Фонтанке; год постройки его неизвестен, имеются только сведения, что церковь в нем устроена в 1733 году. Эта церковь по богатству церковной утвари и собранию святых образов в драгоценных окладах считается первою из домашних церквей в столице; дом Шереметева в двадцатых годах нынешнего столетия был перестроен известным русским зодчим Воронихиным; существующая перед домом решетка сделана гораздо позднее, по рисунку архитектора Корсини.
Рядом с домом графа Шереметева в 1711 году был заложен Петром дворец для великой княжны Анны Петровны, называвшийся Итальянским. Но в нем никто не жил, за исключением придворных служителей, которые были переведены из Летнего сада в 1743 году. В 1796 году здание дворца поступило под военный сиротский дом и спустя три года после перестройки – под Екатерининский институт. Сад дворца занимал большое пространство и доходил до Лиговки; в конце сада был устроен огород, который носил название Дворцового. Позднее часть сада пошла на постройку Мариинской больницы, – последняя открыта в 1803 году в ознаменование совершившегося столетия города Петербурга. Две Итальянские улицы получили свое название от этого дворца. На другом берегу, напротив дворца, место называлось «Караванная набережная»; угловой дом, выходивший тогда на Фонтанку и на Караванную улицу, принадлежал в начале нынешнего столетия обер-егермейстеру Дмитрию Львовичу Нарышкину; дом этот славился по величине своих комнат и по картинной галерее. Здесь 29 апреля 1834 года, в день совершеннолетия наследника престола Александра Николаевича, петербургское дворянство дало великолепный праздник. Огромных комнат этого дома для бала оказалось недостаточно, потребовалось вновь построить большую столовую залу в соседнем доме, которая и заняла все пространство правильного четвероугольного двора, длиною в 14, шириною в 8 сажен. Переделка дома была поручена архитектору А. П. Брюлову. Зала была устроена в виде большого шатра, два огромных венца посреди ее уставлены были свечами, от них шли огненные гирлянды к гигантским пальмам. Стол для августейшего семейства был накрыт на возвышенной эстраде и убран цветами; над эстрадою была большая картина, изображающая Кремлевский дворец, в котором родился цесаревич; напротив, на парапете хор, вид Петербурга с монументом Петра, а по сторонам гербы Петербургской губернии. Во время стола пели придворные певчие и играл оркестр. Всего в зале ужинало за пятью столами 521 человек и в других комнатах 600 человек. При входе в зал была устроена из редких растений беседка, вокруг стоявшей здесь софы была с обеих сторон и сверху решетка, по которой извивались свежие виноградные лозы; зрелые грозды винограда висели сверху. В десятом часу, с прибытием императора и высочайшей семьи, открылся праздник, который и длился до утра. Гости разъехались только утром. Пригласительных билетов было разослано более 1500. Не одно дворянство принимало участие в этом празднестве: несметная толпа народа кипела вокруг дома, посреди улиц тянулись беспрерывным рядом экипажи зрителей. На противоположном берегу Фонтанки горела великолепная иллюминация, представлявшая вензеля императора и наследника, окруженные гербами уездов С.-Петербургской губернии. По Фонтанке разъезжали иллюминованные разноцветными фонарями шлюпки, в которых Жуковские песенники оглашали воздух песнями.
Аничков мост, или Аничкин, как его и теперь еще называют, был построен в 1715 году; название он получил от примыкавшей к нему Аничковской слободы, построенной подполковником М. О. Аничковым; позднее, в 1726 году, Аничков мост был подъемный, и здесь, при въезде к нему, стоял караульный дом для осмотра паспортов у лиц, въезжавших в столицу. В 1720 году такие заставы стояли в конце каждой улицы, их закрывали ежедневно вечером в одиннадцатом часу, а поднимали утром после пробития утренней зори. Ночью чрез заставы, или шлагбаумы, пропускались все команды, вельможи, священники, лекари, повивальные бабки и посланные по делам службы, но только все должны были иметь зажженные фонари. Тогда было подтверждено: «Когда шлагбаумы ночью опустятся, в такие часы знатных персон и при них служителей пропускать с фонарями без задержания, а без фонарей не пропускать, а из подлых в такие неуказные часы, разве кто за крайнею нуждою пойдет один с фонарем, спрося у него, по указу пропускать же, а ежели два или три человека и более из подлых, хотя и с фонарем пойдут, тех брать под караул». Голландец фон Гавен приводит следующий рассказ по этому случаю. Однажды шел по улице генерал и перед ним слуга его с фонарем. Сторожа окружили генерала и задержали его, а слугу пропустили без затруднения, так как у него был фонарь. Позднее при Екатерине II уже о приехавших и выехавших из города не спрашивали, часовые никого из проезжающих через заставу не останавливали и ни о чем их не допрашивали, шлагбаумов тогда не было, выезд за долги из столиц не был запрещен, каждый получал от губернатора подорожную во всякое время и без всякой платы и выезжал из города когда хотел. Но, по старой привычке, многие лица считали обязанностью говорить о своем проезде, имена их вносили в реестр, который обер-полицеймейстер на другой день и докладывал императрице. При императоре Павле I еще до заставы в городе каждого проезжающего останавливали раз пять пикеты и подвергали подробным расспросам. На городской заставе ехавшего опять подвергали длинному и томительному допросу. Выехать за черту города тоже без подорожной нельзя было. Проезд через заставу при императоре Александре I был делом тоже государственной важности, и все проезжающие должны были записываться. Иногда это записывание вызывало немало комических сцен. Так, например, несколько проказников сговорились, проезжая чрез петербургские заставы, записываться там самыми смешными и хитрыми именами и фамилиями: это обратило внимание начальства. Приказано было задержать первого, кто даст повод к подозрению. Несколько дней спустя после такого распоряжения проезжает чрез заставу государственный контролер Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и заявляет свое звание, имя и фамилию. Караульному офицеру это имя показывается странным, он грубо говорит ему: «Знаем мы вашу братию шутников, извольте-ка здесь посидеть, а потом мы отправим вас к коменданту для спроса, существует ли такой шут гороховый!»
Аничков мост стали перестраивать в 1742 году, и в 1749 году его утвердили на сваях, на которых он простоял 34 года.
В царствование Екатерины II Аничков мост был уже каменный, в два свода, из дикого тесаного камня, между сводами был подъемный мост с четырьмя каменными башнями в 3 сажени вышины, на мосту находились четыре колонны с восемью фонарями на железных рукавах; начали его строить в 1783 году и закончили в 1787 году. Строителем его, как и других семи каменных мостов, в одно время с ним выстроенных, был генерал Модерах, который позднее был пермским губернатором. В нынешнем виде Аничков мост возведен в 1841 году и украшен колоссальными бронзовыми группами, вылепленными и отлитыми бароном Клодтом. Открыт Аничков мост был в день восшествия императора Николая на престол.
Первый же исторический мост в Петербурге был построен на Петровском острове, на реке Ждановке; он соединяет крепость с городом.
После него были выстроены три моста на Фонтанке, в числе которых был и Аничковский; затем уже в 1739 году в столице стало вдруг сорок мостов. Все эти мосты были в первое время безымянные.
Каменные палаты наших вельмож, стоявшие на широких дворах, с прудами, оранжереями и обширными садами на Фонтанной речке, давали всей этой местности вид приволья и простора. Здесь в старину проводили лето наши сановники, а некоторые из опальных живали и по зимам; известный своими дебошами в Екатерининское время граф Апраксин, не имея права на въезд в столицу, жил здесь как бы за городом, на своей даче, где теперь стоит торговый Апраксин двор.
Из построек, замечательных историческими воспоминаниями, в старое время у Аничкова моста по левой стороне, где теперь дом Семянникова, стоял дом известного администратора и историка В. Н. Татищева, религиозные убеждения которого так пугали многих своею смелостью, что доставили ему между современниками репутацию «афеиста»66, чего на самом деле за ним не было. Татищев восставал против «пустосвятства» и «суесвятства», боязни диавола и разных бабьих предсказаний. Суеверие массы, эксплоатируемой ханжами, у Татищева – больное место. По рассказам ( 124 ) , Татищев умер как редкий христианин. Накануне дня смерти он поехал верхом за три версты от своего имения Больдина (Клинского уезда) в приходскую церковь. Отправляясь из дома, он велел прийти людям к церкви с лопатами. Когда обедня кончилась, он пригласил священника с собою на погост. Пришедши туда, выбрал себе место и велел рабочим приступить к копанию могилы; назавтра он просил священника приехать к нему со Святыми Дарами, чтобы его исповедать и причастить. На другой день священник исповедал его и причастил. Простившись со всеми, он просил священника читать отходную и тихо, безболезненно скончался. Когда послали за столяром, чтобы снять мерку для гроба, то оказалось, что давно по приказанию покойного гроб сделан и ножки под него он сам точил. От дома Татищева, на Невской преспективе, стояли триумфальные ворота; на них было поставлено изображение императрицы Анны Иоанновны в короне и порфире; ворота были выстроены по случаю торжественного въезда в столицу государыни 16 января 1732 года. В этих воротах граф Миних, губернатор Петербурга, принес поздравление государыне и рапорт о состоянии столицы. Эти ворота простояли до 1751 года. Напротив дома Татищева, где теперь дворец великого князя Сергия Александровича, стоял дом князя Ал. Ив. Шаховского, известного противника немцев-правителей, за что он подвергался преследованию Миниха и гневу Бирона. Князь Як. Петр. Шаховской, обер-полицеймейстер времен Бирона, отличавшийся также необыкновенной честностью и правдивостью, был родной племянник этого Шаховского. Он воспитывался в его доме, и, как заявляет в своих записках, нравственными основами он был обязан дяде. При Екатерине II этим домом владел директор Ассигнационного банка Мятлев. В его доме собиралась следственная комиссия, учрежденная по случаю растраты денег в Заемном банке; в комиссии участвовали Державин, Мятлев и Архаров (петербургский генерал-губернатор). Похищена была кассиром Кельбергом сумма в 600 000 рублей. Из следствия оказалось, что в течение долгого времени, при освидетельствовании банка кассир Кельберг клал в сундуки запечатанные пакеты с надписью 10 000, в которых вместо ассигнаций, однажды сосчитанных, лежала белая бумага. Кассир, как говорит Болотов ( 125 ) , подделал казенную печать, все деньги вынул, а сам дал было стречка, но Архаров не выпустил его из Петербурга. Жена его, как рассказывает Державин, чтобы приготовить средства к пополнению дефицита, продавала ко двору при праздновании Шведского мира бриллиантовые вещи; это подало повод императрице еще в 1790 году заподозрить честность банковских чиновников. Так говорит Державин, но Грибовский ( 126 ) упоминает о доносе, поданном на главного директора Заемного банка Завадовского каким-то Морозовым. Во время производства дела Завадовский подал просьбу об увольнении. При следствии открылось, что он поставил себя сам в неловкое положение: в ночь после открытия покражи он велел вывезти из банка к себе на дом два стоявших там сундука; это дошло до императрицы, она приказала Архарову потребовать у Завадовского объяснения. Последний отвечал, что в этих сундуках хранились принадлежавшие ему старые золотые и серебряные вещи и что когда пришлось запечатать банк, то он счел нужным вывезти их. Державин же в своих записках ( 127 ) объясняет это тем, что Завадовский, вопреки правилам банка, брал свое жалованье серебром и, кроме того, променивал ассигнации на серебро без платежа лажа67, а для прикрытия этого держал в одном сундуке серебряную монету, в другом ассигнации, переводя деньги из одного в другой, для пополнения же происходившего при этом дефицита стали брать с заемщиков непомерные проценты. Державин повел дело круто, со свойственною ему правдивостью. Граф П. В. Завадовский упал духом, слег в постель, и даже считали его жизнь в опасности. Кассир Кельберг показал, что по уставу банка деньги должны были храниться в сундуках в кладовой, а вне кладовой в обоих сундуках могло находиться не более как по 10 000 в каждом; между тем на деле вне кладовой находились гораздо большие суммы, из которых директора временно брали деньги на свои надобности. Кроме того, Кельберг говорил, что в 1790 году первому директору Алексееву поверены были в особый присмотр Завадовским 240 000 рублей, из которых он, Кельберг, взял на покупку бриллиантов 80 000 рублей, а когда бриллианты были куплены, то потребовались еще 40 000. Сумма эта с позволения Алексеева и была взята из казенных денег, на место же ее положены четыре пакета с пустыми бумагами за печатью. Это и было началом расхищения банка. Державин не находил нужным смягчать падавшую тень на начальников банка.
По свидетельству Грибовского, Екатерина, прочитав доклад комиссии, назвала Державина «следователем жестокосердным»; по повелению императрицы доклад был передан в Сенат, где приверженцы Завадовского дали делу такой оборот, что произведенное следствие признано недостаточным; поэтому назначен был пересмотр, результатом которого было полное оправдание принадлежавших к высшему управлению банка лиц; осуждены были только кассир Кельберг с женою и несколько человек, признанных его сообщниками. Приговор был только исполнен в царствование Павла I. Присуждено было: Кельберга лишить чинов и сослать с женою в тяжкую работу, других же сообщников наказать кнутом, сослать или присудить к денежным взысканиям. На этот приговор 4 декабря 1796 года последовала высочайшая резолюция: Кельберга выводить по три дня на площадь и ставить у столба с привешенною на груди таблицею: «Вор государственной казны», сообщников его второй степени от наказания кнутом освободить «из единственного человеколюбия и милосердия нашего»…
После Мятлева дом купил князь А. М. Белосельский, известный представитель французской музы в Петербурге: он переводил Державина, Ломоносова и даже Баркова на французский язык; его поэтические вольности были безграничны до невозможности: написанная им оперетка «Оленька» в свое время наделала много шуму; она, по словам князя Вяземского, была приправлена пряностями такого соблазнительного свойства, что публика, не дождавшись конца спектакля, поспешно разбежалась. Все эти игривые качества князя не мешали ему быть просвещенным вельможей своего времени. Князь долго был посланником в Турине, единственная дочь его Зинаида Волконская наследовала от отца любовь к литературным занятиям и с 1825 года считалась членом Московского общества истории и древностей российских, умерла она в 1862 году.
Рядом с этим домом стоит Троицкое подворье, построенное в 1718 году на земле, пожалованной Петром I в 1714 году Александро-Невской лавре ( 128 ) . Но собственно первое каменное строение, как и освящение церкви, было в 1753 году. В пятидесятых годах нынешнего столетия дом и церковь пришли в ветхость, и вместо нее выстроена нынешняя в 1857 году. Главным строителем теперь богатого подворья был архимандрит Варлаам, в миру Василий Антипьев-Высоцкий. Этот иерей был духовником шести высочайших особ, в том числе двух императриц – Екатерины I и Анны Иоанновны. Первую императрицу он присоединял к православию, когда она была еще мариенбургской пленницей Мартой ( 129 ) и проживала в Москве тайно в нанятом для нее царем частном доме; здесь же он крестил у нее дочерей Анну и Елисавету. Варлаам впоследствии, занимая почетное звание царского духовника, пользовался от императрицы и двора особым уважением. В числе знатных лиц, которым должны быть отпускаемы по востребованию казенные суда от Адмиралтейства, показано имя и Варлаама: ему положена одна восьмивесельная шлюпка без гребцов. По свидетельству современников, Варлаам вел жизнь благочестивую, строгую, по уставам церкви, которую осмеивал в сатире к Феофану Прокоповичу известный вольнодумец того времени Кантемир. По рассказам, келья Варлаама была всегда наполнена просителями разных званий и состояний; все просители не уходили от него неудовлетворенными. Императрица Анна по кончине своей сестры царевны Екатерины Ивановны ( 130 ) подарила Варлааму принадлежавшую царевне мызу на Петергофской дороге ( 131 ) . Варлаам здесь построил монастырек, куда уединялся по временам в последние годы своей жизни. Год спустя императрица отдала своему духовнику деревянную церковь Успения Пресвятой Богородицы, которая была при загородном доме покойной матери ее, царицы Прасковьи Федоровны, на Фонтанке, близ Лештукова переулка; по перенесении этой церкви на приморскую дачу Варлаам устроил в ней храм во имя преподобного Сергия и освятил его 12 мая 1734 года.
Варлаам переехал в Петербург вместе со своей духовной дочерью, императрицей Анной Иоанновной; по его ходатайству были возвращены Троицкой лавре те села и деревни, которые при императоре Петре I были отчислены к новооснованной Александро-Невской лавре (указ 1730 года 15 июля). Варлаам был противником Феофана Прокоповича; он был одним из главных действующих лиц древнерусской партии, мечтавшей о восстановлении в России патриаршества. На Троицком подворье, в келье архимандрита Варлаама, был образ преподобного Сергия-чудотворца; предание говорит, что образ написан на доске от гроба чудотворца Сергия, взятой тотчас по открытии его мощей. Образ этот теперь находится в Сергиевской пустыни. Архимандрит Варлаам умер в Петербурге в двадцатых числах июля 1737 года. Императрица Анна очень скорбела о потере своего духовника и, живя в Петергофе, сама делала письменные распоряжения о погребении его. Один из священников провожал тело его всю дорогу из Петербурга до Сергиевской пустыни; над прахом его там воздвигнута небольшая каменная часовня.
Где теперь стоят дома Зиновьева и угловой дом к Графскому переулку и затем примыкавшие к углу Троицкого переулка большие новые дома, – здесь стояла загородная дача духовника Елисаветы, Ф. Я. Дубянского ( 132 ) , бывшего при дворце в большой силе; придворные считали его недалеким простячком, которого никто не боялся, но на самом деле это был ловкий и умный царедворец; по его представлениям совершались все перемены в составе духовенства, а также объявлялись разные распоряжения по церковному ведомству. По преданию, Дубянский жил очень открыто на своей даче; в записках Марковича встречаются следующие заметки: «Бывали у отца духовного Дубянского… бокалов по десяти венгерского выпили и подпиахом». В доме Дубянского была церковь во имя Преображения Господня.
По смерти Дубянского загородный дом поступил во владение его племянников, и в сороковых годах здесь жили его наследники. Вероятно, петербургские старожилы помнят одного из потомков духовника Елисаветы, камергера Дубянского, низенького бодрого старичка, в легком пальто и всегда со шляпой в руках, несмотря ни на какой мороз; его коротко обстриженные волосы были буквально залиты маслом или помадой. Позади Дубянского всегда следовала низенькая модная карета. Жил он в своем доме, в Графском переулке, который так назван от дома графа Головина; по другим сведениям, он получил название от дома графа Ротари, к дому которого он вел с Фонтанки. Граф Ротари, известный богач-художник, ученик Балестры и Тревизани, был вызван Екатериною II на должность придворного живописца; он написал в Петербурге множество портретов, исторических картин и более трехсот девичьих головок, служащих теперь украшением одной из зал Большого дворца в Петергофе. Ротари умер в Петербурге.
На месте дома на углу Графского и Фонтанки, где теперь помещаются квартиры духовенства Аничковского дворца, в старину стоял загородный дом Алексея Деденева, женатого на дочери В. И. Разумовского. Про этого Деденева говорит Гельбиг ( 133 ) , что он был человек весьма странный и в обществе неуживчив, у него был сын камергер, умерший в Дрездене в 1793 году; от сына последнего, камер-юнкера, великий князь Николай Павлович в 1818 году и купил деревянный дом со всеми строениями и землею.
Далее стояли дома сторонников Елисаветы Петровны, шталмейстера68 Р. М. Кошелева и гофмейстера69 Д. А. Шепелева; женаты оба были на двух родных сестрах, дочерях пастора Глюка, в семействе которого некогда жила Марта Скавронская; родственница Шепелева, Мавра Егоровна, была лицом очень близким к императрице и впоследствии вышла замуж за графа П. И. Шувалова; дом Шепелева примыкал к углу Чернышева переулка. По словам Гельбига, Шепелева все ненавидели за его грубость; предание говорит, что он был при Петре смазчиком экипажей. Напротив этого дома, по Фонтанке, тянулся большой сад графа М. И. Воронцова, в глубине которого, к Гостиному двору, стоял великолепный дворец, построенный графом Растрелли. Граф Воронцов был в то время вице-канцлером, женат он был на двоюродной сестре императрицы Анне Карловне Скавронской. В 1763 году императрица Екатерина купила его дом за 217 000 рублей, дом стоял пустым до осени 1770 года; в этом году там отвели квартиру принцу Генриху Прусскому, брату Фридриха II; потом жил в нем принц Нассау-Зиген, служивший в нашем флоте адмиралом, одержавший победы над шведами. Затем помещался в нем вице-канцлер граф Ив. Ан. Остерман. Император Павел устроил в нем капитул Мальтийского ордена, церковь была построена архитектором Гваренги и освящена 17 июня 1800 года митрополитом Сестренцевичем; она состояла в заведовании графа Литты до смерти его; в 1810 году дом этот был пожалован Пажескому корпусу, хотя вовсе не был приспособлен к помещению учебного заведения и носил все признаки жилища богатого вельможи XVIII столетия ( 134 ) . Великолепная двойная лестница, украшенная зеркалами и статуями, вела во второй этаж, где помещались дортуары и классы. В огромных залах в два света были спальни для воспитанников; все дортуары и классы имели великолепные потолки. Картины этих плафонов изображали сцены из Овидиевых превращений с обнаженными богинями и полубогинями; в одной из таких комнат на потолке было изображение освобождения Персеем Андромеды. Без всяких покровов прелестная Андромеда стояла прикованная на скале, а перед нею Персей, поражающий дракона. По рассказам современников, после дворца Воронцова по роскоши был один дом в Петербурге – это Шувалова, который в то время полагал основание императорской Академии художеств.
Около Чернышева переулка в старину стоял загородный дом отца знаменитых деятелей царствования Екатерины II: Ивана, Петра и Захара Чернышевых. Про этого денщика Петра I, графа П. Чернышева, говорит дюк де Лириа, испанский посол, что он «был умен, храбр и исправен в службе, но отличался чрезвычайной скупостью, лживостью и ненавистью к иностранцам». Здесь же вблизи был дом князя А. Б. Куракина, сына известного дипломата времен Петра Великого. Куракин был тип версальского придворного, усвоившего вполне внешний лоск; прожив всю свою молодость в Париже, он вынес безукоризненное знание французского языка, элегантные манеры и модное в то время легкомысленное отношение к вопросам религиозным и нравственным. При императрице Анне Иоанновне Куракин был непременный член всех интимных вечеров и празднеств, на которых имел привилегию напиваться допьяна ( 135 ) и потешать государыню каламбурами и остротами. Куракин был также усердным слугой Остермана и Бирона.
За домом Куракина стоял загородный двор царицы Прасковьи Федоровны, вдовы царя Ивана Алексеевича, брата Петра Алексеевича и матери императрицы Анны Иоанновны. Жила ли здесь царица – неизвестно; по приезде в Петербург ей был отведен с дочерью дом на Петербургской стороне, недалеко от крепости, вверх по Неве, близ Петровского домика. Жизнь этой царицы в Петербурге была непривлекательна, в Москве она жила в Измайлове гораздо лучше, полной помещицей: там у ней все было, что нужно для самого обширного хозяйства ( 136 ) . Про двор своей невестки император Петр говаривал: «Госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов». По словам Татищева, в низеньких покоях ее обширного дома в толпе челядинцев не только были терпимы ханжи, пустосвяты и всякие уроды физические и нравственные, но некоторых из них почитали чуть-чуть не за святых; были здесь и гадальщики, и пророки; в последнем звании состоял один отставной полупомешанный «подьячий» Тимофей Архипыч; некогда он занимался иконописанием, но потом бросил, стал юродствовать миру. «Меня, – рассказывает Татищев, – Тимофей Архипыч не любил за то, что я не был суеверен и руки его не целовал. Однажды перед отъездом в Сибирь я приехал проститься с царицей; она, жалуя меня, спросила этого шалуна: “Скоро ли я возвращусь?” Он ответил на это: “Руды много накопаешь, да и самого закопают”. Пророчество, однако, не исполнилось. Царица верила каждому слову Тимофея Архипыча и считала себя счастливою, что такой человек удостоился жить в ее доме: он прожил у нее 28 лет; говорят, что он предрек царевне Анне Иоанновне ее дальнейшую судьбу».
Впоследствии загородное место царицы императрица Елисавета подарила своему первому лейб-медику Лестоку, для которого здесь построил загородный дворец архитектор Растрелли; три года тому назад дом Лестока еще был цел, он стоял на углу Лештукова переулка, в глубине крайнего двора от Фонтанки, напротив дома известного фабриканта В. Г. Жукова. В настоящее время он переделан.
Граф Герман Лесток, по происхождению француз, имел на Елисавету сильное влияние в начале ее царствования. Лесток приехал в Россию в 1713 году, определен доктором Екатерины и в 1718 году сослан Петром в Казань, как уверяет Штелин в своих анекдотах. Со вступлением на престол Екатерины I Лесток был возвращен из ссылки и определен врачом к цесаревне Елисавете; здесь он умел понравиться ей своим веселым характером, французской любезностью. При дворе принцессы Лесток ловко повел интригу в пользу своей повелительницы и представил ей план овладеть престолом. Вначале Елисавета не решалась отважиться на такой шаг, но позднее, спустя одиннадцать лет, во время младенчества императора Иоанна Антоновича, она согласилась на его план. По его совету царевна обратилась к содействию французского посланника, маркиза де ла Шетарди, последний передал Лестоку до 130 000 дукатов для этого дела. Все переговоры были ведены очень хитро: если нужно было переписываться, то заговорщики клали записочки в табакерки и таким образом вели корреспонденцию. Но как ни были ловки заговорщики, тайные сношения были открыты. Елисавета имела горячий разговор с регентшей и, возвратясь домой, объятая страхом, умоляла Лестока бросить все затеи. Елисавета наконец решилась и в ночь с 24 на 25 ноября 1741 года взошла на престол своего отца. Услуги Лестока были вскоре забыты императрицей; последний это предвидел и не раз намекал об этом Елисавете, но государыня уверяла его в своей неизменной благодарности. В первые дни своего царствования она наградила его по-царски: помимо большого жалованья, он получал за каждый раз, когда пускал кровь императрице, по 2000 рублей. Елисавета пожаловала ему свой портрет, украшенный бриллиантами. Но вскоре своим беззаботным поведением, кутежами и в особенности преданностью наследнику Петру III он возбудил в императрице подозрительность. Этими ничтожными обстоятельствами и воспользовались его враги: граф Апраксин и Бестужев-Рюмин, которые донесли, что он находится в тайной связи с враждебным императрице прусским двором и затем хочет возвести на престол Петра III. Как ни были нелепы эти обвинения, но Елисавета поверила им; над Лестоком был учрежден суд. Ведение этого суда возмущало всякого беспристрастного человека; только для веселого Лестока оно было новым источником забавы, но скоро веселость покинула его; для обвинения нужно было собственное сознание, чего никак нельзя было добиться от графа. Варварская пытка подействовала, несколько ударов кнутом вынудили его сознаться в несовершённых преступлениях. Но несмотря и на это, враги ни в чем не могли изобличить его, они начали тянуть процесс, члены которого, по существовавшему тогда закону, содержались на счет виновного Лестока; превосходный дом его на Царицыном лугу (теперь дом Игнатьева) взял себе граф Апраксин, капитал тоже был отобран, дело тянулось долго. Только в 1756 году он был осужден к ссылке сначала в Углич, потом в Устюг. При вступлении Петра III на престол Лесток был возвращен государем. Когда его возвратили, то жена Лестока, принося благодарность Петру III, пророчески сказала императору: «Ваше величество все такой же любезный, человеколюбивый государь, каким и были; ваше великодушное сердце прощает своим врагам, но, поверьте мне, ваша доброта погубит вас!» По преданию, Петр III позволил Лестоку отыскивать разграбленные у него вещи, и последний смущал придворных своим появлением в их гостиных. Лесток был талантливый человек, он обладал проницательным умом, глубоким знанием людей и добрым сердцем; он владел неунывавшею веселостью, был вечно жив, резв и остер и до последних дней жизни беззаботен и крайне невоздержан на язык: этим недостатком он вредил скорее себе, чем другим. Лесток умер в 1767 году, по одним сказаниям, от каменной болезни, по другим – он был заеден насекомыми вследствие своей невероятной нечистоплотности под старость.
Известный, по уличному прозванию, на Фонтанке, у Семеновского моста, «Глебов дом», где помещаются теперь казармы, получил свое прозвище от своего прежнего владельца, генерал-прокурора А. И. Глебова, происходившего родом из духовного звания, возвышением же своим обязанного графу П. И. Шувалову, в руках которого, по выражению императрицы Екатерины II, «он находился и напоился его дурными принципиями, хотя и не весьма полезными для общества, но достаточно прибыльными для их самих». Глебов владел миллионами, начало которых положил в Сибири, где был откупщиком и винозаводчиком в Иркутской губернии. Впоследствии Глебову за взятки и разные беззакония было воспрещено жить в обеих столицах. В это время он выстроил себе дом на Ходынке, близ Москвы, где и умер. Глебов еще при жизни своей продал дом своему однофамильцу, богатому ярославскому купцу, который в доме устроил большую суконную фабрику.
В царствование императора Павла в Глебовом доме стояли два эскадрона Кавалергардского полка; потом при Александре I были казармы Московского и Литовского полков; по возвращении первого из заграничного похода в 1814 году в казармах была отстроена церковь (освящена 27 апреля 1815 года) во имя Святого архистратига Михаила. Когда здесь стоял Литовский полк, то в церкви хранилась тамбурмажорская трость, отбитая у верховного визиря во время войны с Турцией в 1829 году. Трость эта была пожалована императором Николаем в память победы, одержанной над турками. С переводом в эти казармы фельдъегерского корпуса здесь снова был освящен храм в память Сретения Господня.
За Глебовым домом жил в царствование Анны Иоанновны прославившийся своими мрачными деяниями в Тайной канцелярии во время бироновщины шестидесятилетний старик граф А. И. Ушаков.
Андрей Ив. Ушаков, сын бедного дворянина Новгородской губернии, осиротев в ранней молодости, до тридцатилетнего возраста жил в деревне с четырьмя братьями, владел обще с ними всего одним крестьянином Анохою (Онуфрий) и одним же холстяным балахоном с парою лаптей-семиричков, ходил с девками по грибы и, отличаясь большою телесною силою, перенашивал деревенских красавиц через грязь и лужи, за что и слыл детиною. В 1700 году Ушаков в числе прочих недорослей явился на царский смотр в Новгороде; записанный государем в Преображенский полк, он скоро обратил внимание Петра и через семь лет был уже капитаном. Императрица Екатерина I произвела его в генерал-поручики. Императрица Анна пожаловала его сенатором и генерал-аншефом. Императрица Елисавета пожаловала его графом и первым из трех своих генерал-адъютантов. Ушаков был смел, честен, некорыстолюбив, отличался очаровательным обхождением и даром выведывать чужие мысли, но его обвиняют и в пристрастных действиях по Тайной канцелярии, и в жестокости, с какою он производил ужаснейшие истязания. Одно имя его заставляло трепетать каждого.
Где теперь Казачий переулок, там при Екатерине II размещаемы были приходившие в столицу казаки; место это носило в то время название Казачьего подворья.
На набережной Фонтанки, между мостом и каналом, проведенным из Фонтанки в Обводный в 1803 году Герардом, основана в 1784 году, по плану лейб-хирурга Кельхена, по образцу венской лечебницы, одна из обширнейших столичных больниц – Обуховская. Как название больницы, так и мост этой местности получили свое прозвание от строителя-подрядчика Обухова. Место, где стоит теперь Обуховская больница, некогда было загородной дачей Нарышкина.
Этот Нарышкин отличался преданностью старинным московским обычаям. После смерти Петра Великого он числился при Екатерине I своим прежним московским чином «ближнего стольника». Вся эта местность, которая теперь занимает угол от Обуховской больницы и вплоть до Загородного проспекта, где теперь дома Технологического института, при Петре и Екатерине I принадлежала обер-шталмейстеру Петра, С. А. Алабердееву, известному своими знаниями и близкими отношениями к царю. Алабердеев начал службу во флоте. Петр возложил на него, вместе с Любрасом, поручение отыскать и исследовать новое водное сообщение между Волгой и Ладожским озером; поручение это Алабердеев исполнил скоро и искусно. Затем при Анне Иоанновне здесь стоял загородный дом известного своими несчастиями кабинет-министра Артемия Петровича Волынского. В 1740 году этот дом считался отписанным от Волынского под псовую охоту и в нем жили шесть пикеров70 ( 137 ) , прибывшие в этом же году в Петербург с собаками, купленными в Англии и Франции для придворных охот. Вот подробная опись дома Волынского, которая была представлена в канцелярию егермейстерских дел полковником фон Трескоу. Приводим ее дословно, так как она дает понятие о загородных домах вельмож того времени: «Опись загородному двору, что на Фонтанке, Артемия Волынского. А в нем покоев три горницы и одна каморка детиных. Из оных в одной горнице обито камкою красною; в двух горницах печи синие кафленые, а в третьей белая; обиты полотном и выбелены. Подле тех трех горниц, через сени, светлица, в ней два окошка, окончины стеклянные; печь белая, пол выстлан кирпичом; в той же горнице 22 рамы в окно, без стекол. В его покоях: 1) в одной светлице обиты стены голубою камкою от полу до потолка, в двух углах от окошка до окошка; 2) светлица, в ней печь и камин кафленые синие; и в первой, и во второй двери за стеклом, обиты белым полотном; 3) светличка, против нее другая; в них камин штукатурный, белый; обита полотном; 4) спальня с одним окном столярным; в ней две печи кафленые синие; в ней двери двои со стеклами; обито по панели камкою таусиною, травы красные; 5) светлица подле спальни, обита камкою голубою от полу и до потолку стены все кругом, печь белая; 6) зал, в нем печь кафленая синяя; по панели обито обоями вощанкою цветною; 7) светлица без печи, в ней четыре скамьи; 8) горница, в ней печь кафленая синяя; в ней две скамьи столярные; на другой стороне, в детиных же горницах: в первой обито полотном, стол дубовый с полами, две скамьи столярные и в другой тоже. Каморка без печи, в ней семь стулов ореховых плетеных. Еще светлица чрез сени; обита полотном, в ней печь белая, скамья столярная. На переднем дворе: повареная изба с сеньми и при ней кухня с очагом и печью, в них восемь окончин со стеклами. Баня с прибаником; в ней печь, в прибанике камины; чрез сени столярная изба; а в них, в избе и в бане, семь окончиц стеклянных. Восемь изб людских. Пять амбаров, два погреба, конюшня, в ней трои двери отворчатые на крючьях железных и запоры железные, в ней стоел 28, затем еще три конюшни, в них по 15 стоел, два сарая деревянных. Кругом всего двора огорожено барочными досками».
О существовании здесь псарного придворного двора имеются следующие довольно подробные сведения. Так, в 1740 году псовая охота на этом дворе пополнилась собаками, отписанными от Волынского, в числе 57, от Бирона 68 и купленными во Франции и Англии 194; во Франции куплены были для императрицы русским послом, князем Кантемиром, 34 пары бассетов (коротконогих), в том числе несколько ищущих трюфли, за 1100 рублей; в Англии в том же году куплены русским посланником, князем Щербатовым, у министра Вальполя 63 пары разных пород собак: гончих, биклесов, борзых и хортов. Приобретение этих собак обошлось в 481 фунт стерлингов 17 шиллингов и 5 1/2 пенса, по существовавшему тогда курсу – 2234 рубля 77 копеек. Позднее, при императоре Павле и даже в первых годах царствования Александра I, здесь происходили травли медведей, на которые съезжалась вся петербургская знать ( 138 ) . Это место долго в народе называлось Волынским двором; теперь этот двор занят мастерскими, принадлежащими Технологическому институту, основание которому положено в 1829 году графом Канкриным. Институт был открыт в конце 1831 года. Недалеко от института, по Обуховскому проспекту, на углу 4-й роты, стоит дом Вольно-экономического общества, основанного в 1765 году графом Г. Г. Орловым; Общество прежде помещалось на углу Адмиралтейской площади и Невского проспекта. В доме, теперь принадлежащем Обществу, при императоре Александре I происходили заседания масонской ложи Святого Михаила.
На пространном участке земли, ограниченном с одной стороны Фонтанкою, на протяжении до 1/4 версты, с другой – Обуховским проспектом и с третьей – частью 1-й роты Измайловского полка, где стоит теперь Константиновское военное училище, при Петре был первый Аптекарский ботанический сад. Затем позднее место это перешло к графу И. И. Воронцову, женатому на дочери А. П. Волынского; потом И. И. Воронцов передал его брату своему Р. И. Воронцову, отцу известной княгини Дашковой и графа А. Р. Воронцова, покровителя и друга Радищева. Граф Роман Илларионович, генерал-аншеф, построил здесь в 1757 году роскошный загородный дворец, строителем которого был известный Гваренги. В деньгах, как известно, он не нуждался, он носил в тогдашнем обществе прозвище Роман Большой Карман. Женат он был на богатой сибирячке Марфе Ивановне Сурминой, бывшей до ссылки первого ее мужа в Сибирь княгинею Долгорукой. Император Павел в 1797 году купил дворец Воронцова и поместил в нем военно-сиротский дом, основанный им в 1793 году для сыновей бедных инвалидов; школа эта сперва помещалась в одном из флигелей Каменноостровского дворца, затем, в 1795 году, в Гатчине, где надзирателем за малолетними детьми был подполковник А. А. Аракчеев; в 1796 году заведение это было помещено в Летнем дворце близ Итальянского сада и после, в день восшествия на престол императора Павла I, переведено в дом бывший Воронцова. В то время в пользу этого дома поступало много пожертвований от частных лиц и преимущественно от купца Нащокина и графа Румянцева. В 1829 году император Николай приказал основанный Павлом военно-сиротский дом называть Павловским корпусом; впоследствии он был переименован в Константиновское училище. Церковь в училище взята с Волынского двора по приказанию императора Павла I; там она была во имя Воскресения Христова, здесь – в память святых равноапостольных Константина и Елены. К достопримечательностям церкви принадлежат две иконы Богородицы – Тихвинская и Знамения, переданные из Волынской церкви и бывшие в роду несчастного Артемия Волынского. К числу церковного дохода причта принадлежат проценты с 2000 рублей, положенных женою Державина за поминовение рода их. Рядом с домом училища стояла в Екатерининское время обширная усадьба, заросшая кругом вековыми деревьями; часть этого сада уцелела до наших дней; она принадлежит к дому Тарасова. Здесь в Павловское время в глубине рощи стояли деревянные хоромы одного из графов Зубовых, где по временам живал и Платон Зубов, постоянно проживавший, впрочем, после смерти императрицы на Дворцовой набережной в доме сестры своей Жеребцовой. В то крутое время за всякими ночными собраниями полиция зорко следила; здесь же, в глуши, почти в лесу, ей трудно было видеть поздние беседы недовольных вельмож того времени.
К дому Зубова примыкал дом сенатора Захарова, купленный в 1791 году нашим поэтом Г. Р. Державиным ( 139 ) ; теперь здесь стоит Римско-католическая коллегия. Главное здание, в котором жил поэт, находилось в глубине большого двора; над фасадом его высились сохранявшиеся долгое время статуи четырех богинь; со стороны фасада были, как и теперь, два боковых подъезда, третий был позади дома, вел в сад, разведенный стараниями жены Державина. От фасада по обоим краям двора шли колонны, которые потом продолжались и вдоль стены параллельно с Фонтанкой. Дом состоял из двух этажей. Кабинет поэта был наверху, с большим венецианским окном, обращенным на двор ( 140 ) ; за кабинетом находилась небольшая гостиная, влево был так называемый диванчик, а далее столовая; другая большая столовая внизу служила и залом для танцев. Прямо с подъезда входили в аванзалу, а вправо от нее была большая галерея в два света, где впоследствии происходили заседания пресловутой шишковской «Беседы»71, еще далее вправо был театр, также в два света. На втором этаже находились, между прочим, комнаты для приезжих, одна для секретаря и другая для доктора. Державин имел от 60 000 до 70 000 рублей дохода; подобно большинству наших бар, поэт жил выше своих средств, оба принадлежавшие ему дома были заложены в Опекунском совете. Образ жизни его был таков: вставал он рано, часов в пять или в шесть утра, а вставши, пил чай; в два часа обедал, ужинал в десять; вина почти не пил, кофею не любил, не увлекался картами, проигрывал не более 1000; раз в неделю у него собирались гости, танцы продолжались далеко за полночь; сам Державин уходил часов в одиннадцать спать; жена его, уложив мужа, возвращалась к гостям. Державин любил музыку, особенно Баха и Крамера; часто, слушая ее, ходил по комнате и ударял такт; если он при этом ускорял шаги и наконец уходил в кабинет, то все знали, что надо ожидать новых стихов. Почти до конца жизни он сберег хорошее зрение и только для самого мелкого шрифта иногда употреблял лупу. Дома, когда не было гостей, он обыкновенно носил шелковый шлафрок, подбитый беличьим мехом, и колпак; молодые дамы ему вышивали кушаки, которыми он подпоясывал халат. Державин был давно лыс и, одевшись, являлся в парике с мешком; выезжал во фраке, в коротеньких панталонах и гусарских сапожках, над которыми видны были чулки. Камердинер Державина был Кондратий, в его доме находились еще два Кондратия: садовник и музыкант, по этому поводу поэт написал шуточную комедию «Кутерьма от Кондратьев».
Посещавшие поэта молодые литераторы С. П. Жихарев, В. И. Панаев, С. Т. Аксаков оставили нам следующее описание внешности Державина. Один видел его в халате, опушенном соболями, во фланелевой, плотно застегнутой фуфайке, на шее был у него белый кисейный платок, а на голове белый же вязаный колпак. Другой застал Державина за письменным столом, стоявшим посредине кабинета; поэт сидел в таком же домашнем наряде; из-за пазухи его торчала головка белой собачки, которая носила имя Тайки (сокращенное от Горностайки), она не оставляла своего господина ни на минуту, и если не была у него за пазухой или не вместе с ним на диване, то лаяла, визжала и металась по целому дому. Собачка эта была для поэта воспоминанием одного доброго дела; прежде она принадлежала одной бедной старушке, которую Державин облагодетельствовал.
Посещавший его вечера Панаев нашел Державина в коричневом фраке с двумя звездами, в хорошо причесанном парике, очень любезным хозяином и т. д. С. Т. Аксаков видел нашего поэта, сидевшего на диване с аспидной доской и грифелем в руках. По его описанию, Державин был довольно высокого роста, широкого, но сухощавого сложения; на нем был колпак, остатки седых волос небрежно из-под него висели; он был без галстуха, в шелковом зеленом шлафроке72, подпоясан такого же цвета шнурком с большими кистями, на ногах у него были туфли; портрет его походил на оригинал как две капли воды. Аксаков был восторженный почитатель Державина, он знал множество его стихов наизусть, которые и читывал превосходно в присутствии поэта. При чтении Аксаковым стихов Державин входил в полный экстаз, он не мог сидеть, часто вскакивал, руки его, как и голова, были в постоянном движении; но эти чтения кончались, как пишет Аксаков, дурно для поэта, он после них всегда прихварывал, несмотря на то что столько еще энергии, живости и теплоты сохранилось в этом 75-летнем старце.
Соседом Державина был богач Гарновский, построивший свой огромный дом рядом с его выше законной меры и затемнивший тем свет своему соседу, на что Державин жаловался в полицию и написал даже стихи «Ко второму соседу» ( 141 ) , где пророчески предвещал соседу дальнейшую его печальную судьбу.
Великолепное здание Гарновского дома (теперь Измайловские казармы, у Измайловского моста) должно было примыкать к дому Державина эрмитажем, в котором предполагалось устроить сад и фонтан. Гарновский строил свой дом в надежде, что его купит казна для кого-нибудь из великих князей или княжон.
Полковник Михаил Гарновский, статный, красивый мужчина, по происхождению шляхтич, был поверенный в делах князя Потемкина и английской графини Кингстон, известной по своей красоте и приключениям в Европе; с последней Гарновский состоял в связи и унаследовал ее имения в России. По смерти Потемкина Гарновский лучшие вещи из Таврического дворца вывез к себе, как то: статуи, картины, мебель и даже строительные материалы; узнав об этом, наследники остановили расхищение через полицию, перехватывая барки на Фонтанке с добром; от этого, как пишет Державин, нередко были крики и споры ( 142 ) . Впоследствии, при Павле, Гарновский пострадал жестоко; он, как поверенный в делах князя Потемкина, переводил в армию во время турецкой войны большие денежные суммы, не отдавая в том никому отчета.
Вскоре по восшествии на престол Павла он за это подвергся преследованию, был посажен в крепость, откуда уже выпущен под надзор полиции. От суда Гарновский был освобожден только в царствование императора Александра I. Великолепный дом Гарновского в это время поступил в казну, и в нем были помещены сперва конногвардейские конюшни, потом сделаны казармы Измайловского и Лейб-егерского полков.
Дом Гарновского, впрочем, не был им достроен и стоял непокрытый долго; после смерти Потемкина Гарновский даже просил у Екатерины пособия на постройку его, подавая императрице не раз прошения. Это подало повод Державину написать эпиграмму «Челобитная о достройке дома».
Большое имение, завещанное ему графинею Кингстон, Гарновский потерял, скитаясь во время невзгоды своей по судебным местам. Лишась состояния, он сделался шулером и за картежную игру был выслан из С.-Петербурга в Тверь под надзор полиции; впоследствии через ходатайство принца Ольденбургского, тверского губернатора, он был возвращен в Петербург с обязанием его подпискою, чтоб он впредь в карты не играл. Гарновский умер в Петербурге в 1810 году.
На другой стороне Фонтанной речки, у Семеновского моста, где теперь стоит дом Гуна, в Елисаветинское время стояла загородная дача вице-адмирала Вильбуа, француза по происхождению, вступившего на службу к Петру во флот. Вильбуа был женат на дочери пастора Глюка, известного воспитателя императрицы Екатерины I. Гельбиг про этого Вильбуа говорит: «обладал горячею кровью и приятностью своей нации, но, кажется, не отличался ни особыми познаниями, ни заслугами». Вильбуа написал известные анекдоты о русском дворе в царствование Петра I и Екатерины I.
В 1743 году проживавшие вблизи этой местности купцы Гроздов, Краснощеков, Соломяков, Кокушкин, Рогов, Попов и Важин просили Никодима, епископа Санкт-Петербургского, дозволить им своим коштом построить деревянную церковь на каменном фундаменте, в пристойном порожнем месте, за Морским рынком, по Большой Садовой улице, против Загородного, по Фонтанной речке, двора вице-адмирала Вильбуа. На всепокорнейшее прошение купцов из кабинета ее величества позволение не вышло ( 143 ) . Позволение тогда только последовало, когда при Петре III в этой местности появился богатейший домовладелец, коллежский асессор Савва Яковлевич Яковлев ( 144 ) , родом из города Осташкова Тверской губернии, известный колоссальный богач, владелец железных рудников на Урале (Невьянских заводов) и откупщик всех русских таможен при Петре III.
В Петербурге Савва Яковлевич приобрел в собственность и «тыном огради» громадный участок земли формою четырехугольника: от Сенной площади, по Обуховскому проспекту, до моста (в этой местности он построил себе дачу, главное здание которой, изящной архитектуры, лицом на Фонтанку, сохранилось до наших дней, теперь фабрика бронзовых вещей Шопена). Дача была сооружена в 1766 году по плану знаменитого архитектора Растрелли; во дворе был распланирован большой сад; место Яковлева отсюда шло по набережной Фонтанки до Семеновского моста, потом по Гороховой улице до Большой Садовой, вплоть до площади. На углу Садовой и Гороховой он построил громадный дом (дом этот до сего времени стоит в том же виде, как он был построен, не поднятый ни на один этаж; им владели наследники Яковлева более столетия, теперь он продан купцу Воденикову). Рядом со своим домом Яковлев заложил и построил каменную церковь; заложена она была 20 июля 1753 года и строилась 12 лет. Храм сперва думали освятить во имя Сретения Господня, но потом передумали и освятили во имя Успения Божией Матери. Внешний вид храма был окончен в год коронования Екатерины II, и, чтобы это увековечить, на кресте главного купола водрузили корону. Строитель храма, воздвигая корону на кресте, хотел сделать новой императрице приятное; Екатерина II, въезжая в столицу после коронации, первую церковь в черте города от Московской заставы увидела увенчанную короною.
В 1763 году строитель храма перенес в построенную им церковь тела своих родителей с Сампсониевского кладбища и положил их под придел Трех Святителей. Престол в главном храме Яковлев снаружи обложил серебряными досками, весу в них 5 пудов 37 фунтов 51 золотник, на верхней доске изображено положение Иисуса Христа во гроб, на боковых – те святые, имена которых носило семейство Яковлевых, чеканка досок сделана в 1786 году. Из замечательных исторических образов в этом храме имеется образ Христа Спасителя в серебряной ризе, устроенный вологодскими гражданами за избавление Вологды от моровой язвы в 1605 году; Евангелие, напечатанное в 1689 году, затем ковчег серебряный, больше пуда весом, устроенный в 1770 году строителем, и масса сосудов, кадил и крестов серебряных, современных началу церкви. Из 15 колоколов на большом, кроме изображений престольных праздников церкви, есть портрет императрицы Екатерины II и следующая надпись: «Асессора Саввы Яковлева, в церкви Успения, что на Сенной, весу 542 пуда 18 фунтов. 1780 года января 20-го, лит в Москве на заводе Ясона Струговищикова, язык при нем железный, 17 пудов 5 фунтов». Есть предание, что при жизни Яковлева звонили в этот колокол только тогда, когда он дозволял, и у него от языка был ключ, который он сам выдавал, когда хотел.
До 1869 года вокруг церкви была красивая ограда и прекрасный сад, носивший название Настоятельского, но впоследствии, в видах крупного дохода с домов в этой местности, здесь выстроили большой четырехэтажный дом с магазинами. Что же касается до домов строителя церкви, Саввы Яковлева, то они сохранились до наших дней, хотя и не принадлежат уже потомкам его. Существующий и теперь дом в прежнем наружном своем виде, у Обухова моста, еще в тридцатых годах принадлежал одному из Яковлевых, в комнатах тогда еще были видны следы великолепия, роскоши и блеска первого владельца. В большой зале стены были обтянуты кожаными обоями, расписанными масляными красками по золотому полю, зало было украшено большими портретами высочайших особ в рост; кроме того, здесь было несколько картин итальянской школы, в числе которых были две превосходные: одна «Усекновение главы Иоанна Предтечи» и другая «Архимед в раздумье над геометрическими фигурами». В сороковых годах в этом доме был детский приют великой княгини Ольги Николаевны.
Сенная площадь с первых дней существования Петербурга была складом сельских произведений, ввозимых по Московской дороге; она находилась на рубеже города. Крестьяне, въезжая в Петербург, останавливались прямо здесь, продавая сено, солому, овес, телят, баранов и куриц. От имени первого продукта площадь получила название Сенной, и при Екатерине II она была исключительно занята продажею сена. Торг живностью производился на Обуховской площади, откуда после переведен на скотный двор. Площадь эта, составлявшая вначале часть Сенной, отделилась сама собою в то время, когда отошло от Сенной место на берегу Фонтанки. На Сенной продавались и лошади близ того переулка, который от имени их назван Конным. С 1800-х годов крестьяне на Сенную стали доставлять мясо, рыбу и масло, потом появились и огородники; до пятидесятых годов на Сенной производился торг деревьями и цветами, которыми преимущественно торговали крестьяне из слобод Пулковой и Кузьминой. С первых дней весны на правой стороне площади раскидывался импровизированный сад. К Троицыну дню деревья распродавались, и фантастический сад исчезал.
Дома на Сенной в старину исключительно населялись евреями. Утром, при закупке припасов, они толпами расхаживали на площади. В это время они не приписывались ни к одному из торговых сословий и не были обложены никакими податями. При таком выгодном положении своем в столице евреи богатели в короткое время и стали заниматься ростовщичеством. Когда состоялось положение об евреях, им пришлось приписываться в городские сословия. Большая часть еврейских семейств оставила столицу, следовательно, и Сенную площадь.
В счастливые дни пребывания евреев на Сенной на них приходили смотреть столичные жители во время их праздников Кущей. В эти дни сенновские евреи имели обыкновение строить внутри двора временные деревянные шалаши при домах, в которых жили. Снаружи шалаш сходствовал с четырехсторонними башнями и примыкал к дому с нижнего яруса до крыши; одна сторона шалаша сообщалась с внутренними покоями, а три, составленные из стеклянных рам, выходили на двор; шалаш разделялся на столько отделений, сколько дом заключал в себе ярусов, и каждое отделение состояло из одного покоя. Вечером шалаши освещались множеством свечек, евреи с величайшим волнением шумно располагались на лавках лицом к той стороне стены, которая присоединялась к дому; еврейки обносили мужей разными яствами и вином; евреи, предаваясь торжеству, кричали оглушительно, и под конец веселье переходило в шумную оргию. Тысячи зрителей толпились по дворам, любуясь странными празднествами евреев.
Близ Сенной площади существовал грязный, запущенный дом Таирова; в нем была устроена холерная больница во время эпидемии 1831 года, из окон которой взбунтовавшаяся чернь выбрасывала на улицу докторов. Впоследствии в этом доме существовала типография Воейкова, автора «Сумасшедшего дома». На новоселье у последнего при открытии книгопечатни присутствовали все литераторы того времени. Характерное описание этого празднества находим в воспоминаниях Ив. Ив. Панаева, И. П. Сахарова, В. Бунашева и других.
В конце Фонтанки в Екатерининское время стоял дом академика Штелина. Дом стоял в той местности, где теперь Калинкинская больница. Яков Штелин числился при Академии наук «профессором аллегорий». Штелин родился в Меммингене, он был вызван в Петербург для преподавания истории великому князю Петру Феодоровичу; при вступлении последнего на престол он состоял у него библиотекарем и домашним человеком. В несчастные дни этого государя, 28 и 29 июня, он находился неотлучно при своем повелителе. Штелин оставил записку о последних днях царствования Петра III и издал известные анекдоты о Петре Великом; затем выгравировал еще несколько гравюр с изображениями торжественных фейерверков, иллюминаций и видов Петербурга.