8
На следующее утро, когда я спустилась в гостиную, моя бабушка уже сидела за столом и завтракала.
Когда я наклонилась поцеловать ее, она сказала:
– Синклер уехал в Лондон.
– Откуда ты знаешь?
– Он оставил мне записку в холле…
Бабушка извлекла ее из стопки корреспонденции и протянула мне. Синклер набросал несколько строк на толстой бумаге с выгравированной наверху надписью: «Элви». Почерк был решительным и четким и как нельзя лучше отражал его характер.
Мне ужасно жаль, но я вынужден поехать на юг. Меня не будет день или два. Вернусь в понедельник вечером или во вторник утром. Береги себя в мое отсутствие и постарайся не попадать в неприятности.
Я отложила письмо, и бабушка сказала:
– Вчера ночью, где-то в половине первого, звонил телефон. Ты слышала?
Я пошла налить себе кофе, воспользовавшись этим как предлогом для того, чтобы не встречаться с ней взглядом.
– Да, слышала.
– Я собиралась поднять трубку, но потом подумала, что это наверняка звонят Синклеру, поэтому не стала подходить.
– Да… – Я вернулась к столу с полной чашкой. – И… И часто с ним так бывает?
– Случается. – Бабушка разбирала какие-то счета. Я вдруг подумала, что она, так же как и я, стремилась чем-то себя занять. – Он живет полной жизнью. И потом эта работа, судя по всему, отнимает у него уйму времени… Это не то же самое, что сидеть в офисе с девяти до пяти.
– Да, похоже. – Кофе был горячим и крепким, и напряжение понемногу оставляло меня. Почувствовав себя несколько лучше, я храбро сказала: – Наверно, какая-нибудь подружка звонила.
Бабушка стрельнула в меня пронзительным синим взглядом. Но ответила только:
– Да, вероятно.
Я положила локти на стол и постаралась говорить как можно непринужденнее:
– Мне кажется, у него этих подружек было не меньше сотни. Синклер по-прежнему самый привлекательный мужчина из всех, кого я знаю. Он когда-нибудь привозил их с собой? Знакомил тебя с кем-нибудь?..
– О, иногда, когда я ездила в Лондон… Он приводил их на ужин, или мы ходили вместе в театр…
– Как думаешь, он на ком-нибудь собирается жениться?
– Никогда не знаешь наверняка. – Ее голос был холодным, почти равнодушным. – Жизнь, которую он ведет в Лондоне, сильно отличается от той, которой он живет здесь. Элви – нечто вроде дома отдыха для Синклера… Тут он просто бездельничает. Я думаю, что он очень рад возможности убежать от всех этих вечеринок и представительских ланчей.
– Так у него не было никого… особенного? Кого-то, кто тебе понравился?
Бабушка отложила письма:
– Была одна девушка.
Она сняла очки и стала смотреть в окно – вдаль, туда, где за садом серебрилось синее озеро, залитое солнечным светом. Стоял еще один чудесный осенний день.
– Он познакомился с ней в Швейцарии, где катался на лыжах. Я думаю, они часто виделись, когда она вернулась в Лондон.
– На лыжах? – спросила я. – Не оттуда ли та фотография, которую ты мне прислала?
– Разве? О да, с Нового года в Церматте. Там они и познакомились. Я так поняла, что она участвовала в каких-то соревнованиях, в международных вроде…
– Она, должно быть, хорошо катается на лыжах?
– О да. Она весьма знаменита…
– Так ты видела ее?
– Да, Синклер как-то летом привез ее на ланч в «Коннот», когда я была в Лондоне. Она показалась мне очаровательной.
Я взяла тост и принялась намазывать его маслом.
– Как ее зовут?
– Тесса Фарадей… Ты, вероятно, о ней слышала.
Да, я о ней слышала, но не в том смысле, который имела в виду моя бабушка. Я посмотрела на тост, который намазывала маслом, и внезапно почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
После завтрака я снова поднялась наверх, достала свою складную рамку с семейными фотографиями и вытащила оттуда тот самый новогодний снимок, который когда-то прислала мне бабушка и который я расположила таким образом, что виден был только Синклер, а его спутницу закрывала другая фотография.
Но теперь меня интересовала именно она, Тесса. Взглянув на фотографию, я увидела миниатюрную худенькую девушку с темными глазами. Она улыбалась, ее волосы были убраны с лица и перехвачены лентой, а в ушах сверкали толстые золотые кольца. На ней был вельветовый брючный костюм с вышитой каймой. Синклер обнимал ее, и они были оба опутаны праздничным серпантином. Тесса казалась веселой и полной энергии, очень счастливой, и, вспомнив ее взволнованный голос в трубке, я внезапно испугалась за нее.
Тот факт, что Синклер сразу же поехал в Лондон, – вероятно, чтобы увидеться с Тессой, – должен был успокоить меня, но почему-то этого не произошло. Его отъезд был слишком стремительным и деловым, он не потрудился поставить в известность бабушку и меня. Я невольно вспомнила о его отношении к Гибсону, вспомнила, как в разговоре с бабушкой Синклер настаивал на увольнении старого егеря, и поняла, что подсознательно я все время находила ему оправдания.
Но теперь все было по-другому. Мне пришлось взглянуть правде в глаза. Слово «безжалостный» мелькнуло у меня в голове. Синклер мог быть совершенно безжалостным по отношению к людям, и мне, обеспокоенной судьбой этой неизвестной мне девушки, оставалось только надеяться, что он мог быть и сострадательным тоже.
Тут из холла донесся голос бабушки. Она звала меня:
– Джейн!
Я поспешно вставила фотографию обратно в рамку, поставила ее на туалетный столик и вышла на лестничный пролет.
– Да?
– Чем ты сегодня займешься?
Я спустилась до середины лестницы и присела на ступеньку.
– Хочу поехать за покупками. Мне нужно купить теплые вещи, или я умру от холода.
– Куда ты планируешь поехать?
– В Кейпл-Бридж.
– Дорогая, в Кейпл-Бридж ты ничего не купишь.
– Уверена, что свитер я найду…
– Я собираюсь в Инвернесс на заседание правления больницы… Почему бы тебе не поехать со мной?
– Потому что я отдала свои деньги Дэвиду Стюарту – он обещал обменять доллары, которые дал мне отец. И угостить меня ланчем.
– О, как мило… Но как же ты доберешься до Кейпл-Бридж?
– На автобусе. Миссис Ламли сказала мне, что он останавливается у дороги раз в час.
– Ну если ты уверена, что хочешь этого… – Бабушка, казалось, колебалась. Опершись одной рукой на нижнюю стойку лестничных перил, она сняла очки и внимательно посмотрела на меня из-под изогнутых бровей. – Ты выглядишь уставшей, Джейн. Вчера ты слишком утомилась. После такой долгой дороги тебе не стоило…
– Нет, совсем нет. Мне понравилось.
– Я должна была сказать Синклеру, чтобы он подождал день-другой…
– Но тогда мы могли пропустить такую чудесную погоду.
– Возможно, ты и права. Но я заметила, что за завтраком ты ничего не ела.
– Я никогда не ем за завтраком. Честно.
– Ну что ж, тогда Дэвид должен как следует накормить тебя… – Бабушка пошла было к двери, но тут вспомнила о чем-то и снова повернулась ко мне. – О, Джейн… Если ты поедешь за покупками, давай я дам тебе денег на новое пальто? Тебе в любом случае нужна какая-то верхняя одежда.
Несмотря ни на что, я улыбнулась. Бабушка была в своем репертуаре. Я лукаво спросила:
– А что не так с моим плащом?
– Если ты и правда хочешь знать… Ты выглядишь в нем как бродяжка.
– За все те десять лет, что я его ношу, мне никто еще не говорил ничего подобного.
– С каждым днем ты становишься все больше похожа на своего отца, – вздохнула бабушка и, не улыбнувшись моей жалкой шутке, отправилась к столу и выписала мне чек. На эту сумму я при желании могла бы купить пальто до пят на натуральном меху с капюшоном, отороченным соболем.
Под ослепительным солнечным светом я ждала автобуса, на котором должна была доехать до Кейпл-Бридж. Я не могла вспомнить, когда в последний раз был такой яркий, свежий, полный красок день. Ночью прошел небольшой дождь, поэтому все вокруг казалось чистым, только что вымытым, и в лужах отражалась синева неба. Изгороди пестрели пурпурными цветами шиповника и золотистым папоротником, а листья на деревьях переливались всеми оттенками осени – от темно-красного до сливочно-желтого. Ветерок, дувший с севера, казался холодным и сладким, как охлажденное вино, и немного кусачим, – наверное, где-то далеко на севере уже выпал первый снег.
Наконец из-за поворота выехал автобус. Он остановился рядом со мной, и я вошла в салон. Он был битком набит сельскими жителями, которые направлялись в Кейпл-Бридж за покупками, как делали каждую неделю по выходным. Единственное свободное место оставалось рядом с тучной женщиной с корзинкой на коленях. На ней была синяя фетровая шляпа, и она занимала чуть ли не оба места, так что мне пришлось приютиться на краешке сиденья, и всякий раз, когда автобус поворачивал, я рисковала упасть с него.
До Кейпл-Бридж было пять миль, и я знала дорогу, по которой мы ехали, так же хорошо, как и Элви. Я гуляла по ней пешком, каталась на велосипеде и смотрела по сторонам из окна автомобиля моей бабушки. Я знала имена людей, которые жили в домиках вдоль дороги… Миссис Дарджи, и миссис Томсон, и миссис Уилли Маккрей. А вот и дом со злобной собакой, и поле, где всегда паслось стадо белых коз.
Мы приблизились к реке и ехали вдоль нее примерно на протяжении полумили, а затем дорога совершала резкий S-образный изгиб и пересекала реку через узкий горбатый мостик. До сих пор я не замечала никаких перемен, которые могли произойти за годы моего отсутствия, но когда автобус осторожно переезжал через мост, я увидела впереди нас дорожные работы и светофор и поняла, что эти грандиозные раскопки ведутся для того, чтобы убрать опасный поворот.
Везде стояли предупреждающие знаки. Изгороди были выкорчеваны бульдозерами, и остались гигантские шрамы на сырой земле; рабочие орудовали кирками и лопатами; громадные грузовики, наполненные землей, с грохотом ползли прочь, как доисторические монстры, а воздух наполнял чистый и приятный запах горячего гудрона.
Светофор горел красным. Автобус остановился, а когда свет сменился с красного на зеленый, покатился вниз по узкой дорожке, лавируя между предупреждающими знаками. Наконец мы снова вывернули на главную дорогу. Женщина, сидевшая рядом со мной, начала копаться в своей корзинке, проверяя ее содержимое, и поглядывать на багажную полку.
– Вам что-нибудь нужно? – спросила я ее.
– Посмотрите, мой зонтик, случайно, не наверху?
Я встала, достала зонт и протянула его толстухе. За зонтом последовали большая картонная коробка с яйцами и пучок косматых астр, наспех завернутый в газету. К тому времени, как все это было найдено и подано, мы уже приехали на место назначения. Автобус совершил огромный поворот вокруг здания муниципалитета, въехал на рыночную площадь и замер.
Так как у меня с собой не было ни корзин, ни каких-либо иных вещей, я выскочила из автобуса одной из первых. Бабушка объяснила мне, как найти юридическую контору, где работал Дэвид, и с того места, где я стояла, я видела квадратное каменное здание, которое она мне описывала. Оно находилось прямо напротив меня, на противоположной стороне вымощенной камнем рыночной площади.
Подождав, пока проедут машины, я пересекла площадь и вошла в дверь конторы. Взглянув на табличку в приемной, я убедилась в том, что «мистер Д. Стюарт НА МЕСТЕ», то есть в кабинете номер 3. Я поднялась по темной лестнице, декорированной в болотно-зеленых и грязно-коричневых тонах, прошла под окном с витражными стеклами, которые совершенно не пропускали свет, и наконец постучала в заветную дверь.
– Войдите, – донеслось изнутри.
Я вошла и внутренне возликовала, увидев, что его кабинет, в отличие от лестницы и коридора, был светлый, яркий, с мягким ковром. Окно выходило на оживленную рыночную площадь, на мраморной каминной полке стояла ваза с новобельгийскими астрами. Даже на рабочем месте Дэвид умудрился создать жизнерадостную атмосферу. Он был одет – я полагаю, потому как была суббота, – в довольно яркую клетчатую рубашку и твидовый пиджак. Когда он поднял глаза и улыбнулся мне, тот неимоверный груз, который лежал у меня на душе, внезапно показался не таким уж и тяжелым.
Дэвид поднялся мне навстречу.
– Чудесное утро! – воскликнула я.
– Да, правда! Даже слишком чудесное, а приходится работать.
– Вы всегда работаете по субботам?
– Иногда бывает… Все зависит от того, сколько нужно сделать. В будни все время кто-то звонит, поэтому очень сложно выполнить большой объем работы. – Дэвид открыл ящик своего письменного стола. – Я обменял деньги по нынешнему курсу… Сейчас, подождите, я записал…
– О, это не важно.
– Для вас это должно быть важно, Джейн; как же ваша шотландская кровь? Вы не должны успокаиваться, пока не убедитесь в том, что я не обманул вас ни на полпенса.
– Ну если и обманули, можете считать это комиссией за услугу. – Я протянула руку, и Дэвид вложил в нее стопку купюр и немного мелочи.
– Теперь вы можете позволить себе крупные траты; правда, я совершенно не понимаю, что вообще можно купить здесь, в Кейпл-Бридж.
Я убрала деньги в карман своего «бродяжьего» плаща.
– То же самое мне сказала бабушка. Она хотела взять меня с собой в Инвернесс, но я отказалась, объяснив это тем, что обедаю с вами.
– Вы любите бифштекс?
– Последний раз я ела бифштекс за ужином, который отец устроил в честь моего дня рождения. В Риф-Пойнте мы жили на замороженной пицце.
– О… Так сколько вам понадобится времени на покупки?
– Полчаса…
Дэвид искренне изумился:
– Всего-то?
– Я ненавижу шопинг, это мягко говоря. Ничто никогда не садится как надо, а то, что вроде бы подходит, мне не нравится… Я вернусь с кучей совершенно не подходящей мне одежды и в самом дурном настроении.
– А я заверю вас, что одежда чудесная, и постараюсь вернуть вам хорошее настроение, – улыбнулся Дэвид и взглянул на часы. – Полчаса… Скажем, в двенадцать? Здесь?
– Да, отлично.
Я вышла из его кабинета с полным карманом денег и стала искать, где их потратить. Тут были мясные магазины, бакалейные лавки, торговля играми, оружейная лавка и автосервис. Наконец между неизбежным итальянским кафе-мороженым, которое встречается во многих маленьких шотландских городках, и отделением почты я увидела вывеску: «МОДА Изабель Маккензи», или, точнее, «Изабель МОДА Маккензи». Войдя в стеклянную дверь, скромно задрапированную тюлем, я оказалась в маленькой комнате с полками, на которых громоздились угнетающего вида вещи. На прилавке под стеклом лежало нижнее белье персиковых и бежевых оттенков, и там и тут были искусно сложенные унылые полосатые пуловеры.
Сердце у меня упало, но, прежде чем я успела убежать, отдернулась занавеска в задней части магазина и ко мне вышла миниатюрная, похожая на мышку женщина в трикотажном костюме на два размера больше ее самой и с огромной кернгормской брошью.
– Доброе утро!
Я догадалась, что она родилась в Эдинбурге. Мне стало интересно, была ли это Изабель Мода Маккензи собственной персоной, и если так, то что вообще привело ее в Кейпл-Бридж. Вероятно, ей кто-то сказал, что торговля одеждой здесь процветает.
– О… Доброе утро. Я… Мне нужен свитер.
Не успела я произнести это слово, как поняла, что совершила ошибку.
– У нас есть изумительный трикотаж, – затараторила дама с режущим слух эдинбургским произношением. – Вы хотите шерсть или букле?
Я сказала, что хотела бы шерсть.
– А какой у вас размер?
Я ответила, что, вероятно, средний, М.
Дама тут же начала опустошать полки и забрасывать меня свитерами цвета увядшей розы, темно-зеленых и коричневых оттенков.
– А… У вас нет других цветов?
– А какой другой цвет вы имеете в виду?
– Ну, например, темно-синий?
– О, в этом году темно-синий совершенно непопулярен! – с упреком сказала мне Изабель Маккензи. («Откуда она вообще берет эту информацию? – подумала я. – У нее прямая связь с Парижем, не иначе».) – Посмотрите, вот чудесный оттенок…
Это был цвет морской волны, который, по-моему, не подходит ни к чему и никому.
– Я, правда, хотела что-нибудь попроще… Вы знаете, теплую и толстую вещь… Возможно, с высоким воротником?
– О, если вы о водолазках, то их у нас нет. Высокий ворот сейчас не в моде…
Я грубо оборвала ее, чувствуя, что меня охватывает отчаяние:
– Ладно, не важно, я не буду брать трикотажный свитер… Скажите, а юбки у вас есть?
Все началось по новой.
– Вы хотите из шотландки или из твида?..
– Из твида, думаю…
– Какой у вас обхват талии?
Я сухо ответила. Возобновились поиски, на этот раз дама принялась искать на самой безнадежной с виду полке. Наконец она извлекла две юбки и величественным движением разложила их передо мной. Одна была неописуемо отвратительна. Другая показалась мне не настолько ужасной, коричневая с белым, в елочку. Я неохотно согласилась ее померить, дамочка втолкнула меня в закуток размером со шкаф, закрыла шторкой и предоставила самой себе. Не без затруднений я сняла с себя одежду, в которой была, и натянула юбку. Твид кололся и цеплялся к моим чулкам, как чертополох. Я застегнула крючки на талии и молнию и взглянула на себя в высокое зеркало. Вид у меня был жуткий. Твид сидел на мне зигзагом, как на абстрактной картине оп-арт. Мои бедра в этой юбке выглядели слоновьими, а пояс до боли врезался в мою тонкую талию.
Изабель Маккензи тактично покашляла и отодвинула занавеску жестом фокусника.
– О, вам очень идет, – тут же заявила она. – Вы просто созданы для твида.
– Вам не кажется, что она… ну… немного длинновата?
– В этом сезоне в моде более длинные юбки…
– Да, но эта практически закрывает колени…
– Если хотите, я могу укоротить ее немножко… Она очень хорошо смотрится… Нет ничего красивее, чем хороший твид…
Чтобы отделаться, я уже готова была купить эту юбку… Но напоследок еще раз взглянула в зеркало и приняла твердое решение:
– Нет. Нет, боюсь, что она действительно мне не подходит… Это не то, что я хотела.
Я расстегнула молнию и стащила с себя юбку, пока Изабель Маккензи не уговорила меня купить эту жуткую вещь. Женщина забрала ее с глубокой скорбью на лице, тактично отведя глаза от моего нижнего белья.
– Может, вы примерите ту, из шотландки? В таких мягких старинных тонах…
– Нет… – Я надела свою старую, купленную в Америке юбку из быстросохнущей ткани, и она показалась мне старым добрым другом. – Нет, я думаю, что не буду покупать юбку… Я просто хотела посмотреть… Спасибо большое.
Я надела плащ, взяла сумку, и вместе, бочком, мы направились к двери, задрапированной тюлем. Дама первой оказалась у выхода и открыла передо мной дверь так неохотно, будто выпускала из клетки ценного зверя.
– Может, в другой раз, когда будете проходить мимо…
– Да… Может быть…
– На следующей неделе к нам поступит новая коллекция.
Без сомнения, прямо от Диора.
– Спасибо… Извините за беспокойство… Хорошего вам дня.
Оказавшись наконец, слава богу, на улице, я повернулась и пошла прочь так быстро, как только могла. Я проскочила оружейную лавку, а затем под влиянием какого-то порыва развернулась, вошла в нее и через какие-нибудь две минуты уже купила большой темно-синий свитер, явно предназначенный для молодого мужчины. Испытав невыразимое облегчение от того, что утро все же не пошло насмарку, я вернулась к Дэвиду с плотно упакованным свертком в руках.
Пока он складывал в стопку бумаги и запирал шкафы с документами, я сидела на его столе и рассказывала ему сагу о своем катастрофическом походе по магазинам. Приправленная его комментариями (у него отлично получалось изображать эдинбургский акцент), история обросла новыми подробностями. Я смеялась так, что у меня заболели ребра. Наконец мы взяли себя в руки, Дэвид положил кипу документов в свой и без того распухший портфель, в последний раз осмотрелся, а затем мы вышли из кабинета, и он закрыл дверь. Спустившись по мрачной лестнице, мы оказались на залитой солнцем оживленной улице.
Дэвид жил всего примерно в сотне ярдов от центра маленького городка, и мы довольно быстро преодолели эту короткую дистанцию пешком. Старенький портфель Дэвида все время хлопал и бился о его длинные ноги, и время от времени нам приходилось разделяться, чтобы обойти детскую коляску или парочку болтающих женщин. Наконец мы подошли к его дому. Это был один из ряда совершенно идентичных двухэтажных каменных домиков, каждый из которых стоял на отдельном участке земли, со скромным заборчиком, отделяющим его от улицы, и гравийной дорожкой от калитки до входной двери. Дом Дэвида отличался от других только тем, что у него был гараж, встроенный в промежуток между его домом и соседним, с бетонной подъездной дорожкой. И еще Дэвид выкрасил свою входную дверь в яркий, солнечно-желтый цвет.
Он открыл калитку, и я пошла за ним по гравийной дорожке к дому. Он открыл дверь и посторонился, пропуская меня вперед. Я увидела узкий коридор, лестницу наверх, двери справа и слева и открытую дверь в задней части дома, за которой, судя по всему, находилась кухня. Все было довольно обычно, однако Дэвид – или кто-то другой – придал обстановке уют и очарование во многом благодаря ковровому покрытию и обоям с узором из зеленых листьев, а также удачно расположенным репродукциям на стенах.
Дэвид забрал у меня из рук сверток со свитером и плащ и положил все это вместе со своим портфелем на стул в коридоре, а затем провел меня в длинную гостиную с окнами в каждом конце. И только тогда я оценила уникальное расположение этого незатейливого с виду маленького домика: окно, расположенное в большой нише и выходившее на юг, смотрело на длинный узкий садик, отлого спускавшийся к реке.
Обстановка комнаты превзошла все мои ожидания. Шкафы с книгами, стопка музыкальных пластинок, журналы на низком столике перед камином. В ней были также мягкие кресла и маленький диванчик, старомодная горка с мейсенским фарфором, а над каминной полкой… Я подошла посмотреть.
– Бен Николсон?
Дэвид кивнул.
– Это же не оригинал? – спросила я.
– Оригинал. Мама подарила мне его на двадцать первый день рождения.
– Все здесь напоминает мне о лондонской квартире вашей мамы… Атмосфера такая же…
– Вероятно, так и есть, потому что мебель мы брали из одного дома. И разумеется, мама помогала мне выбрать занавески, обои, ну и так далее.
Втайне обрадовавшись, что это была его мать, а не кто-то другой, я подошла к окну.
– Кто бы мог подумать, что у вас такой чудесный сад!
Я увидела маленькую террасу с деревянным столом и стульями, а за ней лужайку, усыпанную опавшими листьями, клумбы с поздними розами и фиолетовыми новобельгийскими астрами. Также я заметила купальню для птиц и старую, склонившуюся к земле яблоню.
– Вы сами ухаживаете за садом?
– Сложно назвать это садом… Как видите, он не очень большой.
– Но тут даже есть река…
– Это-то и сыграло свою роль при выборе дома. Я рассказываю всем своим друзьям, что ловлю рыбу в Кейпле, и они приходят в восторг. Но я не говорю им, что это местечко в каких-нибудь десять ярдов…
На верхней полке книжного шкафа стояли фотографии и моментальные снимки, куда меня тянуло как магнитом.
– Это ваша мама? И отец? И вы сами?.. – Мой взгляд упал на мальчика лет двенадцати с очаровательной улыбкой. – Это вы?
– Да, я.
– Тогда вы не носили очков.
– Я не носил их до шестнадцати лет.
– А почему начали?
– Несчастный случай. Мы играли в «зайца и собак» в школе, парень, бежавший впереди меня, задел ветку, и она отскочила мне прямо в глаз. Это была не его вина, такое могло случиться с каждым. Но я частично ослеп на этот глаз и с тех пор всегда ношу очки.
– О боже, какой кошмар!
– Да я бы не сказал… Это не мешает мне заниматься тем, что мне нравится… Вот только в теннис я не могу играть.
– А почему не можете?
– Я не совсем понимаю почему, но если я и вижу мяч, то не могу по нему попасть, а если попадаю, то не вижу. Так что игрой это не назовешь.
Мы прошли в кухню, которая была маленькой, как камбуз на яхте, и такой чистой, что я почувствовала стыд, вспомнив о собственном доме. Дэвид заглянул в духовку, где оставил запеченную картошку, а затем нашел сковородку и достал из холодильника заляпанный кровью сверток, в котором оказались два толстых куска абердин-ангусской говядины.
– Вы приготовите или я? – спросил он.
– Лучше вы… А я накрою на стол или еще что-нибудь. – Я открыла дверь, которая вела на террасу, где было не по сезону жарко. – Мы можем поесть снаружи? Тут как на побережье Средиземного моря.
– Конечно, если хотите.
– Тут просто рай… Мы сядем за этим столом?
То и дело попадаясь Дэвиду под руку и спрашивая, где все лежит, я наконец накрыла на стол. Пока я делала это, он нарезал салат, развернул хрустящий французский батон и достал из холодильника маленькие блюдца с заиндевелым маслом. Когда все приготовления были закончены и бифштексы тихо шипели на сковородке, он налил два бокала хереса, и мы вышли на солнце.
Дэвид сбросил пиджак и откинулся на спинку стула, вытянув перед собой длинные ноги и подставив лицо солнечным лучам.
– Расскажите мне про вчера, – вдруг попросил он.
– Про вчера?
– Ну да. Вы же собирались в Лейриг-Гру, – он искоса взглянул на меня, – или нет?
– О! Да-да, мы там были.
– И как все прошло?
Я задумалась, что ответить на этот вопрос, и поняла, что толком ничего не помню, за исключением странного разговора с Синклером.
– Было… Неплохо. Замечательно, правда.
– Звучит не слишком убедительно.
– Ну, это правда было замечательно. – Я не могла придумать никакого другого слова.
– Но утомительно, наверное?
– Да, я очень устала.
– И долго вы там пробыли?
И вновь я почти ничего не могла вспомнить.
– Ну, мы вернулись еще до темноты. Гибсон встретил нас у Лох-Морлих…
– Хм, – протянул Дэвид, казалось задумавшись над моими словами. – А чем сегодня занимается Синклер?
Я наклонилась и, подняв с земли камешек, стала подбрасывать его и ловить тыльной стороной ладони.
– Он уехал в Лондон.
– В Лондон? Я думал, он взял отпуск.
– Да, взял. – Я уронила камешек и нагнулась за другим. – Но ему кто-то позвонил вчера ночью… Не знаю, в чем там дело… Бабушка нашла записку, когда утром спустилась завтракать.
– Он уехал на машине?
Я вспомнила тигриный рев «лотуса», разрывающий ночную тишину.
– Да, на машине. – Я уронила и второй камешек. – Он вернется через день или два. Возможно, в понедельник вечером, как он написал. – Мне не хотелось говорить о Синклере. Я боялась вопросов Дэвида. Поэтому предприняла неуклюжую попытку сменить тему. – Так вы правда ловите здесь рыбу? Я бы и не подумала, что там достаточно места, чтобы забросить удочку… Леска может запутаться в ветвях яблони…
Так разговор переключился на рыбалку. Я рассказала Дэвиду о реке Клируотер в Айдахо, куда мы с отцом однажды поехали в выходные.
– …Там полно лосося… Его можно ловить практически голыми руками…
– Вам нравится в Америке, да?
– Да. Да, нравится.
Дэвид замолчал, нежась на солнце, и, воодушевленная его молчанием, я стала говорить о дилемме, в которой неизбежно оказывалась.
– Это довольно странно – принадлежать к двум разным странам. Кажется, что ни в одну толком не вписываешься. Когда я была в Калифорнии, я вечно хотела вернуться в Элви. Но сейчас, когда я в Элви…
– Вы скучаете по Калифорнии.
– Не совсем. Но есть вещи, которых мне не хватает.
– Например?
– Ну, из личных, важных для меня вещей… Отца, конечно же. И Расти. И шума Тихого океана поздно вечером, когда волны набегают на берег.
– А из мелочей?
– Это более сложный вопрос. – Я попыталась понять, чего мне действительно не хватает. – Воды со льдом. Телефонной компании «Белл». Сан-Франциско. И центрального отопления. И садовых магазинов, где можно купить растения и все такое и где пахнет флёрдоранжем. – Я повернулась к Дэвиду. Он не сводил с меня глаз. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся. Я добавила: – Но здесь тоже много хорошего.
– Что же именно?
– Почта, например. Можно купить все в местном почтовом отделении, даже марки. И то, что погода никогда не бывает одинаковой два дня подряд. Так ведь намного интереснее. И чай во второй половине дня, с лепешками, бисквитами и мягкими имбирными пряниками…
– Вы тонко намекаете на то, что пора приняться за бифштексы?
– Это случайно получилось, – улыбнулась я.
– Ну, если мы протянем еще немного, они станут несъедобными.
Обед был чудесным, обстоятельства – идеальными. Дэвид даже открыл бутылку вина, красного и очень терпкого, которое идеально дополняло мясо, как и хрустящий белый хлеб. Трапезу довершали сыр, бисквиты и ваза со свежими фруктами, увенчанными гроздью белого винограда. Я обнаружила, что ужасно проголодалась, и, съев невероятно много, вытерла тарелку толстой белой корочкой, а затем очистила апельсин. Он оказался таким сочным, что сок капал с пальцев. Закончив есть, Дэвид пошел в дом приготовить кофе.
– Мы будем пить его снаружи? – спросил он через открытую дверь.
– Да, давайте там внизу, у реки. – Я тоже отправилась в дом, чтобы вымыть липкие руки под краном.
– В комоде в коридоре есть плед, – сказал мне Дэвид. – Возьмите его и располагайтесь на берегу, а я принесу кофе.
– А как же грязная посуда?
– Оставьте… Сегодня слишком хороший день, чтобы портить его возней над раковиной.
Это замечание показалось мне до боли родным – примерно так выразился бы мой отец. Я отыскала плед, вынесла его на улицу и, спустившись по отлогому газону, расстелила на залитой солнцем траве почти у самой воды. После долгого сухого лета уровень воды в Кейпле был невысоким, а от лужайки реку с ее бурым потоком отделял миниатюрный пляж, покрытый галькой.
Яблоня клонилась к земле под весом спелых плодов, и трава под ней была усыпана упавшими яблоками. Я подошла к дереву и потрясла его, и еще несколько яблок мягко приземлились на траву. Под листвой была прохладная тень и очень приятно пахло – чем-то прелым и сладким, как в старых сараях. Я прислонилась спиной к стволу и сквозь кружево ветвей стала смотреть на озаренную солнцем реку.
Умиротворенная этим видом, а также хорошим обедом и приятной компанией, я воспрянула духом и сказала себе, что сейчас самый подходящий момент быть взрослой и отбросить все свои скрытые и безотчетные страхи. Не позволять же им и дальше копошиться где-то в подсознании и то и дело напоминать о себе, как больной зуб, или отзываться спазмом в животе.
Мне стоило реалистично отнестись к Синклеру. Ни к чему предполагать, что он не возьмет на себя ответственность за ребенка, которого ждала Тесса Фарадей. Вернувшись в Элви в понедельник, Синклер, вероятно, заявит нам, что собирается жениться. Бабушка очень обрадуется (ведь эта девушка казалась ей очаровательной), и я буду тоже рада и никогда ни словом не обмолвлюсь о том телефонном разговоре, который нечаянно услышала.
А что касается Гибсона, то он действительно постарел – к чему это отрицать? – и вероятно, всем будет лучше, если его отправят в отставку. Но если ему и в самом деле придется покинуть свой пост, тогда бабушка и Синклер, конечно же, найдут для старика маленький домик, вероятно с садом, где он сможет выращивать овощи и заведет несколько кур, а значит, останется при деле и будет счастлив.
А я… Со мной труднее. Хотела бы я знать, почему Синклер затронул вопрос о нашем браке. Возможно, это показалось ему забавным и он таким образом решил занять те полчаса, пока мы отдыхали. Такое объяснение я готова была принять, но его поцелуй не показался мне ни братским, ни легкомысленным… Само воспоминание о нем вызывало у меня дискомфорт, и именно из-за этого я пребывала в таком замешательстве. Вероятно, Синклер сделал это намеренно, чтобы вывести меня из равновесия. Он всегда был любителем пошалить. Вероятно, он просто хотел проверить мою реакцию…
– Джейн.
– А?
Я повернулась и увидела Дэвида Стюарта, который стоял перед яблоней на солнце и смотрел на меня. За ним на траве рядом с пледом я увидела кофейный поднос и тут же поняла, что он окликал меня и прежде, но я не слышала. Дэвид, пригнув голову, нырнул под низкие ветви дерева и, опершись на ствол рукой, встал рядом со мной.
– Что-то не так? – спросил он.
– Почему вы спрашиваете?
– Вы выглядите встревоженной. И очень бледной.
– Я всегда бледная.
– И встревоженная?
– Я не говорила этого.
– Что-то… случилось вчера?
– Что вы имеете в виду?
– Просто я заметил, с какой неохотой вы говорили на эту тему.
– Ничего не случилось…
Мне хотелось уйти, но его рука была как раз над моим плечом, и мне пришлось бы пролезать под ней. Дэвид склонил голову набок и посмотрел на меня немного искоса, и под этим уже знакомым мне проницательным взглядом мои лицо и шея стали заливаться краской.
– Вы как-то сказали мне, – мягко проговорил он, – что когда вы лжете, то краснеете. Что-то все-таки не так…
– Нет. Все в порядке…
– Если бы вы захотели сказать мне, вы бы сказали, не так ли? Вероятно, я смог бы помочь.
Я подумала о девушке в Лондоне и о Гибсоне… И о себе, и страхи снова наводнили душу.
– Никто не может помочь. Никто ничего не может сделать.
Он не стал настаивать. Мы вышли на солнце, и я вдруг поняла, как замерзла. Мое тело покрылось гусиной кожей. Я села на теплый плед и стала пить кофе, а Дэвид дал мне сигарету, чтобы отгонять мошек. Через некоторое время я опустила голову на плед и растянулась под солнцем. Я чувствовала себя уставшей, а вино подействовало на меня усыпляюще. Я закрыла глаза, слушая шум реки, и вдруг заснула.
Проснулась я где-то через час. Дэвид лежал примерно в ярде от меня, опираясь на локоть и читая газету. Я потянулась и зевнула, и он поднял глаза.
– Это случилось уже во второй раз, – сказала я.
– Что именно?
– Я проснулась и увидела вас.
– Я все равно уже собирался будить вас. Пора отвезти вас домой.
– Сколько сейчас времени?
– Половина четвертого.
Я сонно уставилась на него, а потом спросила:
– Вы зайдете в Элви на чай? Бабушка была бы вам очень рада.
– Я бы зашел, но мне нужно съездить проведать одного старика, который живет в богом забытой глуши, буквально на краю света. Время от времени он начинает тревожиться относительно своего завещания, и тогда я еду и успокаиваю его.
– Это похоже на шотландскую погоду, правда?
– Что вы имеете в виду?
– Одну неделю вы в Нью-Йорке занимаетесь бог знает чем. На следующей отправляетесь в какую-нибудь глухомань, чтобы успокоить взбалмошного старика. Вам, вообще, нравится быть провинциальным юристом?
– Да, по правде сказать, нравится.
– Вы так вписываетесь во все это… Будто провели здесь всю свою жизнь. И ваш дом, и все это… И сад. Все так гармонично, словно создано специально для вас.
– Вы тоже просто созданы для…
Я навострила уши, ожидая, что Дэвид разовьет эту тему, но он, казалось, раздумал продолжать, поднялся, собрал кофейные приборы и газету и понес все в дом. Когда он вернулся, я все еще лежала, глядя на реку. Он встал надо мной, взял меня под руки и поставил на ноги. Я повернулась и оказалась в его объятиях.
– Это, кажется, тоже уже было.
– Только тогда, – заметил Дэвид, – ваше лицо распухло и покраснело от слез, а сегодня…
– Что – сегодня?
Он рассмеялся:
– Сегодня у вас появилось еще десятков шесть новых веснушек. А в волосах застряли сухие яблоневые листья и трава.
Мы поехали в Элви. Верх машины был опущен, и мои волосы разметались по лицу. Дэвид нашел старый шелковый шарф в бардачке, дал его мне, и я повязала им голову.
Когда мы подъехали к участку, на котором велись дорожные работы, светофор горел красным, поэтому мы остановились и смиренно ждали. За нами колонной выстраивались другие машины.
– Не могу избавиться от чувства, – вдруг сказал Дэвид, – что, вместо того чтобы выпрямлять этот участок дороги, было бы гораздо лучше снести мост и построить на его месте новый… Или сделать что-нибудь с тем чудовищным поворотом на другой стороне реки.
– Но этот мост такой очаровательный…
– Он опасен, Джейн.
– Но об этом же всем известно. Все переезжают его на скорости одной мили в час.
– Не всем об этом известно, – глухо поправил меня Дэвид. – Летом каждый второй, кто проезжает в этих краях, – турист.
Светофор загорелся зеленым, и мы двинулись вперед мимо громадного знака с надписью: «Уклон». Я улыбнулась и сказала:
– Дэвид, вы нарушаете правила.
– Почему?
– Знак предписывал уклониться, а вы этого не сделали.
Повисла долгая пауза, и я подумала: «О боже, опять! Почему мне вечно кажется, что я сказала что-то смешное, а другой человек так не считает?»
– Я не знаю, как это, – наконец произнес он.
– То есть вас никогда этому не учили?
– Моя мать была бедной вдовой. Она не могла оплатить мои уроки.
– Но все должны уметь уклоняться, это же одна из общественных добродетелей.
– Ну, – ответил Дэвид, пуская машину через горбатый мост, – ради вас я поставлю себе задачу научиться. – С этими словами он нажал на педаль газа и с ветерком домчал меня до Элви.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.