Берлин
Пантера ставит на стол турецкий суп из чечевицы, разогревает в микроволновке питу и говорит, что рада меня видеть. Хорошо долетел? Ты здесь надолго? Старые воспоминания уже накрыли? Без твоей музыки в подъезде стало удивительно тихо. Никогда бы не подумала, что буду скучать по Рианне на рипите (напевает вместе со мной «Как меня зовут»). Чем закончилась история с книгой? Ее ведь так и не издали? Наверное, тяжело потратить на что-то четыре года и так и не закончить? Здесь, в Берлине, все как всегда. В «Бергхайне» все так же работает татуированный охранник с пирсингом. Ничего лучше того маленького места рядом с зоопарком, где подают донер-кебаб, не появилось. Вечно недовольный транс из «Луции» тоже никуда не делся. В Нойкёльне открылись новые хипстерские места, полиция закрыла несколько сквотов в Пренцлауэр-Берге. А у тебя-то как дела? Худшее позади? Как прошли похороны?
Я предложил место, Самуэль сказал, что оно ему прекрасно подходит – всего несколько станций от съемной квартиры у метро Хурнстулль. По дороге в «Спайси Хауз» я вспоминал проведенные здесь вечера. Идеальное место. Никто не беспокоит. Не задает вопросов. Заходишь, делаешь заказ, потом на тебя никто не обращает внимания. Я все еще не знал, как зовут барменов. Открыв дверь, я прошел мимо алкашни у игровых автоматов, проигнорировал компанию байкеров в углу и сел на барный стул рядом с Самуэлем.
Пантера говорит, что это чувство ей знакомо. У меня в телефоне все еще есть номер Самуэля. Знаю, это стремно, но никак не могу заставить себя удалить его имя. Ведь тогда не останется никаких следов. Следующее имя в списке контактов просто поднимется на одну строчку. А сейчас я вижу его имя каждый раз, когда захожу в «Избранные» (скроллит на невидимом телефоне). И все еще ловлю себя на мысли, как жутко, что его больше нет. Ты знаешь, что он приезжал ко мне всего один-единственный раз? Вечно выдумывал причины, которые ему мешали. Сначала не было денег, потому что он втридорога платил за съемную квартиру, потом съехался с Вандадом, и все деньги уходили на то, чтобы вместе где-то развлекаться, а потом познакомился с Лайде, и приходилось много заниматься бабушкиным домом. Когда он наконец приехал, мне показалось, что Вандад чуть ли не заставил его свалить из Стокгольма. Понятия не имею, чего он боялся.
На мгновение мы задумались, как нам поприветствовать друг друга. Рукопожатием? Стукнуться кулаками? Я решил кивнуть, Самуэль ответил тем же, и я спросил:
– Что пьем?
– Я еще не заказывал.
– По пиву?
– С удовольствием.
Жестом я показал бармену два пива и как бы посыпал барную стойку, давая понять, чтобы принесли орешки. Мы начали с разговора о том, как дела (хорошо). Затем перешли к планам на выходные. (Может, сходить куда-нибудь развлечься. Или остаться дома.) А потом Самуэль заговорил о рыбных паразитах.
– Прошу прощения? – произнес я.
– Рыбные паразиты. Существуют совершенно невероятные рыбные паразиты. Ты когда-нибудь слышал о, скажем, изоподах?
Пантера говорит, что, разумеется, помнит, как они познакомились. На баскетболе. Мы играли за один клуб, он во второй команде мальчиков, безнадежных лузеров, а я в команде девочек, которая дважды выиграла чемпионат Швеции и еще раз взяла серебро. Когда мы познакомились, то часто шутили, что мне надо сыграть с ними, чтобы они наконец выиграли хоть одну игру. Я в то время была похожа на мальчика, и никто бы, скорее всего, ничего не заметил, а мое настоящее имя может быть как мужским, так и женским. Но мне оно никогда не нравилось, поэтому товарищам по команде я говорила, что Пантерой меня называют в школе, а в школе – наоборот, что Пантерой меня зовут на баскетболе, и скоро так меня называли все, теперь даже сестра не вспоминает мое настоящее имя. Она тоже занималась баскетболом, и даже она играла лучше Самуэля, которого называли Чернохвостой чайкой, потому что он шарахался от мяча и был слишком тощим, чтобы бороться за подборы. Когда мы начали общаться за пределами тренировок, то ходили на Водный фестиваль или часами зависали в круглосуточном «Макдоналдсе» на улице Хамнгатан. И помню, я думала, что Самуэль не похож на других парней, потому что казалось, что он со мной общается просто потому, что ему это нравится, а не потому, что хочет со мной переспать. Он был какой-то совершенно асексуальный. Мы превратились в брата и сестру, и когда у меня дома случилась жопа, я жила у него, его мама стала мне второй мамой, она многого не знала, но все понимала и никогда не задавала вопросов, почему мне пришлось сбежать, мне были рады в их семье, и за это я всегда буду благодарна. Они спасли меня, когда я больше всего в этом нуждалась, и я… Прости. Прости. Надо взять себя в руки.
Я снова подал знак бармену, и вскоре перед нами стояли еще два пива. Казалось, Самуэль этого даже не заметил. Его поглотило описание изоподов-паразитов. Он рассказывал, как им живется в разной воде, а когда к ним приближается какая-то особая рыба, они проникают рыбе в рот и съедают ее язык.
– О’кей, – сказал я и посмотрел через плечо, чтобы удостовериться, что никто не слышит наш разговор. – Круто, да?
– Даже не знаю.
– Они съедают язык рыбы целиком.
– Ага.
– А потом – знаешь, что еще круче?
– Круче, чем съесть язык рыбы?
– Угу. Когда язык съеден, паразит разворачивается, и его тело занимает место языка. Рыба начинает использовать паразита как язык, чтобы пережевывать еду и все такое. Неслабо, да?
– Я даже не знал, что у рыб есть язык, – сказал я.
– Я тоже.
Мы сделали несколько глотков пива, бокалы запотели, алкаши механически нажимали на кнопки, и от этого символы на экранах игровых автоматов крутились без остановки. Байкеры смотрели соревнования по дартсу по телевизору и, кажется, возмущались.
– Ты часто здесь бываешь? – спросил Самуэль.
– Довольно-таки. Живу здесь на районе.
– Большая квартира?
– Двушка.
– Снимаешь или твоя?
– Снимаю.
– Вау. Круто.
– Спасибо.
Пантера сморкается и говорит, что после школы начала ходить на подготовительные курсы в школу искусств, а Самуэль поступил на политологию в университет. Несколько лет мы общались не так часто. Я зависала с художниками, а Самуэля окружали люди, которые хотели изучать международные отношения, попасть в МИД, работать в ООН и спасать мир, как и он сам в последних классах школы. Я думала, он будет в этой среде как рыба в воде. А он замкнулся в себе. Сдавал экзамены, ходил на обязательные семинары, но в свободное время только и говорил, что о скоротечности жизни, что нужно все время гнаться за новыми впечатлениями, чтобы не помереть несчастным. Он был похож на меня в пятнадцать лет. Однажды вечером он позвонил и позвал съездить с ним за город, посмотреть матч по флорболу.
– Флорбол? – переспросила я.
– Да! Это последний матч турнира, который называется «Капри-Сонне».
– Ты знаешь кого-то из игроков?
– Нет.
– А зачем тогда…
– Да ладно, будет весело. Мы запомним этот день!
Я отказалась. Точно так же, как когда он предлагал сходить в Музей полиции, поучаствовать в исследовании бессонницы в Каролинской больнице, поехать на ипподром смотеть скачки или заняться подледной рыбалкой.
– Я вегетарианка, – напомнила я.
– И что с того? Мы же можем отпустить рыбу обратно. Давай же! Будет здорово. Пора начать жить!
И сейчас, когда прошло столько времени, это может выглядеть спонтанным и забавным. Но все было наоборот. Было в этих идеях что-то судорожное. Самуэль только и делал, что искал новых впечатлений, но он был совершенно не способен наслаждаться чем-либо. Чем больше он говорил о том, что надо пополнять Банк впечатлений, тем более пустым внутри он казался. Помню, я жалела его. Думала, что ему одиноко. Особенно когда он прислал сообщение по дороге домой с того турнира по флорболу и написал, что два матча из трех были «охренительно-интересными». В каком-то отчаянии и страхе. Не знаю, чего он боялся. Прости, на меня снова накатило, я не специально. Можешь принести салфетки?
Потом мы сидели молча. Но эта тишина не была тяжелой, такой, когда хочется опрокинуть барную стойку и кинуться к выходу. Мы просто сидели, я думал о рыбных паразитах, Самуэль отвечал на сообщение от Пантеры – девушки, которая была с ним на вечеринке в Лильехольмене.
– Вы давно дружите? – спросил я.
Вопрос прозвучал совершенно естественно. Мне не надо было думать, чтобы сформулировать его. Просто стало интересно, и я спросил, а Самуэль ответил, что они знакомы класса с восьмого-девятого. Они играли в одной баскетбольной команде, но потом ее выперла из дома собственная семья, потому что она не хотела жить, как они, и тогда она где-то полгода жила у Самуэля.
– Где прошло твое детство?
И снова: вопрос просто вырвался. Не знаю, как или откуда, но я сидел там за барной стойкой и задавал вопросы, как какой-нибудь заправский журналист из ящика. Самуэль рассказывал о своем детстве, о том, что они с Пантерой жили по соседству, в спальном районе недалеко от центра.
– Хорошее было место. Совершенно разные люди. Бездельники и шведы, алкаши и пенсионеры. Нам там нравилось. А ты где вырос?
Я немного рассказал о своей жизни, переездах по Швеции, детстве в Хальмстаде, подростковом возрасте в Гётеборге.
– Теперь я понял, – сказал Самуэль.
– Что понял?
– Твой диалект. Никак не мог определить, откуда он.
Он ничего не спросил о моем брате. Не пытался узнать меня, выжимая из меня давние истории. Но именно этим мы и занимались – узнавали друг друга. Мы давали друг другу время. И пусть мы не трещали, не замолкая, но уже в первый вечер в «Спайси Хаузе» почувствовали, что близки. Вычеркни это. Просто напиши, что нам не надо было трепаться без умолку, чтобы понять, что мы станем лучшими друзьями.
Пантера собирается с духом, кивает и говорит, что Самуэль постоянно беспокоился за собственную память. Он заводил блокноты и делал короткие записи, чтобы запоминать все впечатления. Переживал, что никогда не помнит лиц. Иногда я задумывалась, а может, его память ухудшалась именно потому, что он так активно старался ее улучшить. Весной две тысячи седьмого года он запустил проект «Фаза памяти». Тебе о нем уже рассказывали? Совершенно безумная идея. План был такой: Самуэль решил разделить календарный год на фазы памяти. В начале января он выбрал себе пару джинсов, кепку и туалетную воду. И носил эти вещи каждый день целый месяц. Наступил февраль, он переоделся в другие брюки, надел берет, достал новую туалетную воду. К тому же он решил задействовать слух и весь февраль слушал только Тупака. Потом пришел март, и Самуэль носил чиносы, душился новым парфюмом, ходил без головного убора и слушал только Боба Марли. В апреле он проделал то же самое снова, новые брюки, новая туалетная вода, новая музыка и плоская кепка на голове. Он надеялся, что эти ассоциации помогут сохранить воспоминания, и жизнь почему-то будет казаться длиннее. Но, как с ним часто случалось, план оказался лучше в теории, чем на практике. К лету проект был закрыт. На мой вопрос почему, он ответил, что не добился нужного эффекта. Вместо того чтобы помнить впечатления, он помнил музыку, брюки и парфюмы. Но о самой жизни, буднях, проходивших мимо, он теперь помнил еще меньше. Он сказал это воскресным вечером, когда мы ждали поезд в метро на станции Мариаторгет. Мы ехали с баскетбола, пальцы болели от ударов по низким, специально для детей, корзинам, кожа на кончиках пальцев стала грубой и грязно-серой, Самуэль покачал головой и посмотрел в сторону, откуда скоро должен был прийти поезд, рельсы потрескивали, как костер.
– Не понимаю, как вам это удается, – произнес он.
Я догадалась, что он имеет в виду память, и объяснила, что моя тоже ни к черту:
– Я даже не помню, что делала на прошлой неделе.
Самуэль посмотрел на меня и расплылся в благодарной улыбке:
– Правда?
Может, и не совсем правда, но я сказала это, чтобы ему полегчало, мне было его жаль, ведь он изо всех сил старался понимать и контролировать то, что для других было совершенно естественно.
После трех заходов мы сделали последний заказ, а потом самый последний заказ и попросили счет. Я заплатил. Казалось, Самуэль этого даже не заметил. Но когда мы стояли на площади и собирались прощаться, он сказал:
– Спасибо за пиво. В следующий раз плачу я.
– Все нормально, – ответил я и протянул руку.
Он взял мою руку, поднес ее к своей груди и подался вперед, чтобы обнять меня. Я не сопротивлялся, не обнял его в ответ, но и не оттолкнул, не стукнулся с ним лбом, не думал о том, что придет в голову тем, кто крутит педали в круглосуточном фитнес-клубе. Можно было не волноваться, ведь, когда мы распрощались и я пошел домой, я заметил, что там пусто.
Пантера говорит, что, конечно, поделится своими воспоминаниями о последнем дне. Мы с Самуэлем разговаривали где-то без пятнадцати одиннадцать. Это я ему позвонила. Он взял трубку и сказал, что сидит в машине и скоро перезвонит. Я повесила трубку и подумала: сидит в машине? Чьей машине? Куда он едет? И почему такая странная фоновая музыка?
Во второй вечер ничего особенного не произошло, в третий и четвертый тоже. Мы встречались в разных местах (два раза в «Спайси Хаузе», один раз в Старом городе). Заказывали напитки, пили, трепались. О самых обычных вещах. Тех, которые люди обсуждают, чтобы не выглядеть полными безумцами. Но посреди совершенно рядовых разговоров возникало и что-то необычное. Как когда Самуэль вдруг спросил, пробовал ли я приправлять груши шафраном.
– Офигенно вкусно.
Или когда он рассказывал о байдарочном клубе, где можно брать напрокат лодки, не будучи членом клуба.
– Попробуем как-нибудь?
Или когда спросил, бывал ли я за полярным кругом. – Нет, – ответил я. – А ты?
– Несколько лет назад гонял в Юккасъярви, чтобы заценить северное сияние.
– Один?
– Угу. Но я там был всего одну ночь. Остановился в хостеле и несколько часов пробирался в снегу по пояс в поисках северного сияния. Небо было абсолютно черным. Тогда мне пришло в голову, что надо что-то сделать, чтобы северное сияние появилось. Я стал лепить снежки и подумал, что если попаду в одно и то же дерево три раза подряд, то увижу его. Оказалось сложнее, чем я думал. Пришлось потратить минут пятнадцать.
– И что, увидел сияние?
– Нет. Небо было таким же черным, как и раньше. Хотя по дороге назад в хостел я заблудился в лесу. Потом посмотрел на небо и увидел свет. Желтоватый круг посреди черноты. Как что-то инопланетное, гораздо круче, чем на фотографиях.
– Мощно.
– Но на следующий день девушка за кассой в хостеле сказала, что, скорее всего, я видел свет от стадиона неподалеку.
Пантера рассказывает, что Самуэль перезвонил в начале двенадцатого. Я ответила с немецкого телефона, мы договорились созваниваться по Скайпу, логинились и набирали друг друга. Самуэль извинился за то, что разраженно ответил на мой звонок, думал, это мама хочет поговорить о деньгах.
– Дом? – спросила я.
– Угу. Этот гребаный дом.
– Что происходит?
– Ничего особенного. Сижу в коридоре больницы в Худдинге.
– Все в порядке?
– В полном. Бабушку привез. Она хочет, чтобы ей вернули водительские права. Сейчас она у окулиста. А потом будет проходить тест в автосимуляторе.
– Насколько велики шансы, что она справится?
– По какой шкале?
– От одного до десяти.
– Минус двенадцать.
Однажды вечером мы разговорились об именах, и Самуэль рассказал, что его имя выбрал отец, потому что начал понимать, как работодатели и владельцы квартир реагируют на иностранные имена. Отец не хотел, чтобы сын тоже с этим столкнулся.
– А как тебя хотели назвать сначала? – спросил я.
Самуэль улыбнулся и стал перечислять имена. Чтобы произнести некоторые из них, надо было два раза откашляться, другие начинались со звука «х», сидящего глубоко в животе, третьи звучали как чихание или рифмовались с двумя оскорблениями. И, сидя там за барной стойкой с бокалом пива и обсуждая имена, я вдруг услышал собственный голос, который говорил, что мой брат ненавидел свое имя.
– Однажды он сказал, что больше всего хотел, чтобы его назвали Патриком, и я стал его дразнить, потому что считал, что Патрик звучит ужасно нелепо.
Самуэль кивнул, не задавая вопросов, и в этой тишине я начал рассказывать о брате. В том, что я говорил, не было логики, я просто рассказывал, что мой брат всегда хотел приставку, но пришлось довольствоваться «Геймбоем», что его любимой черепашкой-ниндзя сначала был Леонардо, а потом Рафаэль, что на его пижамных штанах бирюзового цвета была плохая резинка, и, поскольку он всегда их подтягивал с одной стороны, они всегда сидели криво, что однажды, когда мы ели курицу, он сказал, что было вкусно, но жаль, что милые маленькие цыплята ради этого должны умирать, и вся семья, уставившись в тарелки, отложила вилки, а брат довольно продолжал есть, что его волосы были не такими курчавыми, как мои, и в детстве он дразнил меня за мою прическу, но потом, когда подрос, спросил, как сделать волосы более курчавыми, и я, желая отомстить за то, что он меня дразнил, выдумал, что для этого надо есть бананы, и он ел бананы нон-стоп, а потом мама заметила, как увеличились расходы на фрукты, и рассказала, что я пошутил, что однажды на Новый год город грохотал от хлопушек, и брат проснулся и выбежал из своей комнаты в тех самых пижамных штанах с двумя игрушечными пистолетами в руках, крича, что надо отстреливаться. Я сидел и целый час рассказывал то, что помнил, но никому никогда не говорил. Самуэль слушал, кивал, заказывал еще пива. Он не спрашивал: «Так это твой брат умер?» Или: «Как это произошло?» Просто сидел и смотрел на меня. И поскольку он не задавал вопросов, мне было легче рассказывать дальше.
Я сказал, что ему было двенадцать, когда это произошло. Мы недавно переехали в Стокгольм.
– Мама устроилась менеджером на предприятие, которое производило кухонные вытяжки, брат был с двумя приятелями и старшей сестрой одного из них, они шли играть в боулинг и переходили парковку около торгового центра, было много снега, их сбоку сбила автоцистерна, приятели выжили, сестра одного из них тоже, а мой брат умер.
Самуэль посмотрел на меня. Он не наклонил голову. Не выглядел так, будто жалеет меня.
– Его поймали?
– Водителя? Угу. Были свидетели и все такое. Но потом отпустили. Он сказал, что не заметил, что сбил их. Думал, что наехал на тележку.
Я подумал, что сейчас последует вопрос, сейчас он спросит, что я чувствовал и что происходило в семье, имел ли развод родителей отношение к смерти брата, поэтому ли мама решила уволиться и вернуться на родину. Но нет. Вместо этого он сказал:
– Тебе повезло, что у тебя такая отличная память.
– В смысле?
– Он всегда будет с тобой. Он не умер. Он продолжает жить. Благодаря тебе.
Мы сидели молча. Когда приносили счет, мы никогда не делили его пополам. Кто-то оплачивал все целиком. Иногда – он. Довольно часто – я.
Пантера говорит, что Самуэль упорно называл бабушкину деменцию «растерянностью». Он рассказывал о том, сколько всего семья сделала для того, чтобы ей не пришлось уезжать из дома. Они распечатывали четкие инструкции, как включить и отключить сигнализацию. Приклеивали яркие бумажки на пульт дистанционного управления, чтобы она не забыла, как переключать каналы. Купили стационарный телефон с кнопками размером с куски сахара, потому что она всегда забывала класть на базу беспроводные телефоны, и когда у нее было занято больше двух часов, все начинали нервничать, и кому-то приходилось прыгать в такси и ехать к ней домой только затем, чтобы обнаружить, что она спит перед телевизором. Однажды Самуэль рассказал, что позвонил ей на домашний телефон, и когда она ответила, телевизор орал так, что она сказала «подожди немного». Потом телевизор затих, а бабушка пыталась продолжить разговор с Самуэлем по пульту дистанционного управления. Я смеялась, когда он это рассказывал, Самуэль и сам смеялся, но потом добавил:
– Все это было бы смешно, если бы не было так печально.
Я так и не поняла, почему его так задела бабушкина болезнь. Для меня старение – естественная часть жизни, люди стареют, становятся забывчивыми, вынуждены принимать помощь других. Но Самуэлю как будто было трудно с этим смириться.
Однажды вечером к нам в бар заглянула Пантера. Вернее так. Сначала вошла Пантера. Потом ее прическа. И под конец ее духи слеш запах сигарет.
– Ух ты, а у вас тут весело, – сказала она, увидев, что мы сидим молча.
На ней были брюки в стиле милитари и куртка с фиолетовым павлиньим узором, в которой она была похожа на промокший помпон (на улице шел дождь – и с ее куртки на пол стекали темные ручейки). В этот раз мы поздоровались. Я подумал: Пантера? Почему Пантера? Если она и не похожа на какое-то животное, то как раз на пантеру. Утопленный турецкий хомяк – возможно. Курдский сурок – вполне. Гигантский сирийский сурикат – вероятно. Нализавшийся персидский павлин – да, но только из-за куртки. Вместо того чтобы спросить, почему ее называют Пантерой, я спросил, что она будет пить, и пошел в бар сделать заказ.
Пантера говорит, что, сидя в больничном коридоре, Самуэль рассказывал, что забрал из бабушкиного дома кучу памятных вещей. Фотоальбомы и компакт-диски, духи и рождественские открытки, старую дедушкину одежду. И все это для того, чтобы попытаться вдохнуть жизнь в бабушкины воспоминания.
– И как, сработало? – спросила я.
– Не знаю. Бывает по-разному. Иногда у нее очень ясная голова. В машине она подпевала песне и спросила, как дела у Вандада. А через три минуты решила, что я ее похитил. Просто безумие какое-то.
Он произнес это хриплым голосом. Потом откашлялся.
– Когда она меня не узнает, я надеваю старую меховую шапку деда. Тогда она становится сговорчивее. Но нужно держаться на небольшом расстоянии, потому что иногда она лезет целоваться.
Пока мы разговаривали, он встал и стал бродить по коридорам, два раза я слышала, как он спрашивал, где находится автомат с кофе, потом какая-то медсестра сказала, что можно взять кофе «вон там», и Самуэль пошел и налил себе чашку кофе. Когда я спросила, как дела у Вандада, он несколько секунд молчал, а потом ответил.
– У Вандада все хорошо. Наверное.
– В смысле? Что-то случилось?
– Не, ничего такого. У него все хорошо. У меня все хорошо. У всех все хорошо.
– О’кей.
В тот раз Самуэль врал так же плохо, как и всегда. Все, что требовалось для выяснения правды, – это сидеть молча (подносит ладонь к уху, как бы прислушиваясь).
– Ну, мы не общались некоторое время.
Короткая пауза.
– И мы больше не живем в одной квартире.
Пауза.
– Я опять снимаю. Рядом с метро Гулльмарсплан.
Длинная пауза.
– Все нормально, правда, я доволен. Подумываю в ближайшее время купить собственное жилье.
Я точно не знаю, что произошло между Самуэлем и Вандадом. А ты знаешь? Это как-то связано с Лайде? Это из-за бабушкиного дома? Придется тебе спросить Лайде, если встретишься с ней, потому что я не имею ни малейшего понятия.
Как только Пантера вошла в бар, Самуэль как будто преобразился. Я подумал, что рядом с ней Самуэль переставал быть собой, потому что не говорил, а кивал, смотрел на Пантеру как на кумира и задавал встречные вопросы, но толку от них не было, их будто задавала теннисная пушка. Пантера тараторила с бешеной скоростью. Рассказывала о каких-то одноклассниках, которые замутили проект о «расширенном найме на работу», и я так и не понял, считала она это хорошей идеей или нет, потому что сначала она разобрала проект по косточкам, обосрала всех его участников, а потом сказала:
– Но все равно хорошо, что такие вещи делаются, потому что художки – наша в том числе – жутко сегрегированы. Не то что в Берлине.
Потом она сообщила, как удачно затоварилась в специализированном книжном, который вот-вот обанкротится и закроется.
– Вышло реально дешево – прямо берлинские цены.
Затем рассказала о норвежском кураторе выставок, который названивал ей день и ночь и хотел организовать ее выставку в Осло.
– Супер круто, – сказала она. – Хотя до Берлина Осло далеко.
Я чувствовал, что надо что-то сказать, я слишком долго молчал, пришел мой черед.
– Мутно это все, – произнес я.
– Что?
– С чего куратору хотеть делать выставку?
– Может, потому что это его работа?
Мы взглянули друг на друга. На ее лице промелькнула быстрая улыбка. Я что-то не так понял. Но не догонял, что именно. Приготовился к издевкам и сиплым смешкам, ждал, что меня обзовут идиотом. Перед глазами уже стояла картина, как Самуэль и Пантера дают друг другу пять, щиплют меня за бок и называют «мистером куратором» весь остаток вечера. Но ничего такого не случилось. Вместо этого Самуэль спросил, какова тема выставки, о которой идет речь, Time pieces или Notre Dame, а Пантера, казалось, была благодарна за то, что все внимание наконец вернулось к ней. Тем вечером я больше почти ничего не говорил. И Самуэль тоже. Но помню, что я думал об этом после, что Самуэль перед подругой, которую знал больше десяти лет, занял мою сторону. Вместо того чтобы насмехаться и унижать, он все сгладил и поддержал меня. Это был признак того, что наши отношения. Вычеркни это. Признак того, что наша дружба была настоящей.
Потом мы пошли в клуб, и один из нас порвал танцпол (Самуэль), другая купила кокаин (Пантера), а третий сидел в углу и сторожил бокалы (я). По дороге домой, когда мы попрощались с Пантерой и остались в такси вдвоем с Самуэлем, я рассказал такое, чего раньше никому не говорил. О ночных кошмарах, какой была подушка, когда я просыпался, о звуке крика, который будто все еще висел в комнате по утрам, словно с молекулами воздуха что-то происходило и они продолжали вибрировать, когда я открывал глаза. Все это я рассказал в такси несмотря на то, что впереди сидел водитель, и я даже не волновался, что Самуэль засмеется и использует это против меня. Вместо этого он сказал:
– Мне знакомо это чувство.
И хотя он больше ничего не объяснил и хотя у него не было мертвого брата, я поверил его словам.
Пантера говорит, что в конце они немного поболтали о ней. Самуэль задал несколько вопросов, я ответила. Коротко рассказала, что произошло за последнее время, но поскольку случилось много всего, рассказ вышел довольно долгим. Мне важно, чтобы было ясно: наш последний разговор не сводился к обсуждению меня. Нас прервала медсестра. Женский голос на заднем фоне что-то сказал.
– Хорошо, – ответил Самуэль. – Она закончила. Мне надо идти.
Мы попрощались. Наш последний разговор подошел к концу. Он продолжался сорок пять минут. Было почти двенадцать. Я подумала, что время пролетело быстро. Слишком быстро. Прости, вот начинается снова, не знаю, что с этим делать, сколько слез помещается в человеческом теле? Сейчас мне даже не особо грустно, сам видишь, это просто физическая реакция (тянется за салфетками).
Мы общались уже несколько месяцев, когда Самуэль рассказал, что Пантера переезжает в Берлин.
– И когда же? – спросил я и почувствовал, что обрадовался.
– Через несколько недель. Она просто свалит. Бросит меня здесь.
Несколько секунд мы молчали. Я не очень понимал, почему ему так грустно. Он осушил бокал, знаком дал понять, чтобы принесли следующий, и спросил, хочу ли я продолжить вечер.
– У нее в художке сегодня прощальная вечеринка. Я собирался пойти. Хочешь присоединиться?
Я сомневался, мне было комфортнее в «Спайси Хаузе».
– Давай же! Будет круто. Не забывай о Банке впечатлений!
– О чем?
– Как бы там ни было скучно, мы запомним этот вечер. А значит, оно того стоит, правда?
Через час мы стояли перед старым домом, похожим на лодочную фабрику. Охранники сверяли имена со списком, Самуэль сказал, что с ним «плюс один». Но охранники были необычные. Они здоровались с улыбкой, и вместо черных бронежилетов и наушников они были одеты во фланелевые ползунки, ну, как у детей, только взрослого размера, и у одного из них в переднем кармане лежал гигантский леденец.
– Это что за хрень была? – прошептал я Самуэлю по дороге внутрь.
– Забей, это наверняка часть перформанса.
Но уверен он не был, да и я тоже, потому что искусством на этой вечеринке могло быть что угодно. Мы переходили из одного зала в другой, и Самуэль кивал парням, выглядевшим как девушки, и девушкам, похожим на маленьких мальчиков. Все были одеты или во что-то очень яркое или в черное. Некоторые косо смотрели на меня, они заметили, что я сюда не вписываюсь: кожа недостаточно светлая, мускулы слишком накачанные, кожаная куртка слишком черная, и от меня пахнет туалетной водой, а не пóтом и табаком для самокруток.
Прежде чем ответить, Пантера долго думает. Жалею ли я о чем-то? Конечно. Все жалеют. Если кто-то говорит, что ни о чем на жалеет, он врет. Все носят внутри чувства потери, горя и стыда. Это совершенно естественно. И я понимаю, что его семья пытается убедить себя, что произошел несчастный случай. Ведь именно они в последнее время гонялись за ним как ищейки со своими разговорами об условиях страхования, деньгах на ремонт, требованиях к выдаче кредита и разделе наследства. В конце концов у него не осталось сил. Он сделал выбор. Был готов. Принял решение. А нам придется жить с этим дальше.
В помещении Пантеры было полно народа, на стенах висели экспонаты – зеркала, покрытые текстами и заголовками. На самой Пантере простыней висел американский флаг, завязанный узлом на одном плече, она обняла Самуэля и меня, сказала, что ждала нас весь вечер, а потом ушла здороваться с другими.
– Что скажешь? – спросил Самуэль, стоя перед одним из экспонатов. В руках мы держали пластиковые стаканчики с дешевым красным вином.
– Не знаю, – ответил я.
Потому что я и правда не знал. Мы переходили из одного зала в другой, осматривали предметы искусства, которые иногда оказывались искусством, а иногда просто пепельницей, забытой после вечеринки. Девушки вокруг выглядели богато, или мне всего лишь так казалось, ведь только богатые девушки могут приходить на вечеринку почти без косметики, с небритыми подмышками и грязными холщовыми сумками, не стыдясь этого. Единственная комната, в которой мы задержались подольше, находилась в самом дальнем конце помещения. Кто-то превратил раскаленную печь в предмет искусства.
– А вот это мне нравится, – сказал я.
– Мне тоже, – ответил Самуэль.
Мы постояли в этой комнате, от печи шло тепло, огонь потрескивал. Вдруг Самуэль вытянул руку и положил ее на печь. И держал, пока я не смахнул ее.
– Ты что, блин, делаешь? – спросил я.
– Просто хотел проверить, насколько она горячая.
Я посмотрел на него и подумал, в своем ли он уме. Потом посмотрел на огонь и подумал, что если хорошее искусство хорошо настолько, то я точно смогу научиться его любить.
Пантера вздыхает и разводит руками. Откуда же мне знать, что бы я сделала иначе. Думаю, человека нельзя спасти, если он этого не хочет. Есть что-то эгоцентричное в самой идее, что забота о всех, кто тебя окружает, лежит на тебе. Люди живут своей жизнью, а когда больше не хотят, с этим ничего не поделаешь. Я уверена, что это все равно произошло бы, даже если бы я не переехала в Берлин. Если бы чаще ему звонила. А ты как – чувствуешь свою вину? Хотел бы что-то изменить?
Нас прервали два студента художки. Самуэль кивнул им и спросил, кто автор этого крутого экспоната. Студенты засмеялись:
– Эта печь – часть стекольной мастерской.
Я сглотнул и приготовился. Но атаки не случилось. Ни ухмылок. Ни чувства, что стоишь там голый. Самуэль не свалил все на меня, не сказал, что это мне пришла в голову такая идиотская мысль. Он просто подул на руку, рассмеялся и спросил, будет ли потом афтерпати. Когда студенты ушли, мы с Самуэлем остались стоять, огонь потрескивал, вокруг слабо пахло то ли горелыми волосами, то ли серой.
– Все равно лучше этого тут ничего нет, – сказал Самуэль, и я кивнул.
Он поддержал меня. Не дал мне упасть. Я подумал, что всегда сделаю то же самое для него.
Пантера смотрит на меня с удивлением и, может, немного с отвращением. Ты что, шутишь? В каком смысле – «облегчение»? Я была совершенно убита горем. Со смертью Самуэля умерла часть меня. Нет ничего, ни единого атома в моем теле, который испытал бы «облегчение», когда я услышала, что произошло. Без обид, но если человек так думает, он, должно быть, не в себе.
После вечеринки в художке мы поехали в центр. В «Ист» была очередь, но в дверях стоял Иббе из тренажерки, я изобразил Хамзу, подняв два пальца, и Иббе нас впустил.
– Вау, – сказал Самуэль, когда мы нашли столик в углу. – Я что, только что увидел, как двое цветных попали в «Ист» в полвторого ночи в субботу после зарплаты?
– Позвоним в Книгу рекордов Гиннесса?
Мы чокнулись, выпили, заказали еще, пошли на танцпол.
– Зачетная задница.
– Зацени эту фигурку.
– Глянь, какая попка у этой кошечки.
– Вот это да!
– Отличная задница!
Мы говорили все это скорее себе самим, а не девушкам. Когда заиграла песня, которая нравилась Самуэлю, он двинулся на танцпол. Он танцевал так, что на него показывали пальцем и качали головами. Изображал руками восход солнца и орал припев. Опускался на корточки и шепотом делился секретами с осколками бокалов на полу. Трясся как маракас. Когда он вернулся, чтобы сделать глоток, я почувствовал запах его работающего на полную дезодоранта.
Пантера качает головой. Не знаю. У меня нет хорошего ответа. Может, забыл отстегнуть? Вполне возможно. Или ехал настолько быстро, что понимал: скорости хватит, и никакой ремень безопасности в мире его не спасет.
Мы выпили больше обычного. Раковина в туалете раскачивалась, словно гребная лодка. Я как мог пытался сосредоточиться, чтобы поймать дверную ручку. Когда я вернулся, то обнаружил, что Самуэль развалился в углу с широко расставленными, как ножки мольберта, ногами. Музыка затихла, и охранники выгоняли людей, вытянув руки, как лопасти.
– По домам? – спросил я.
– Скоро, – ответил Самуэль.
В «Макдоналдсе» царил хаос. Два бухих парня-мажора валялись на полу и показывали пальцем на плевки на потолке, словно это были кометы. Девочка-подросток заблевала окно. Бомж в плаще и с пластиковыми пакетами на ногах сидел за столом и читал газету и выглядел самым нормальным в этом месте. Перед нами в очереди стояла тетка в сером пальто. Она покачивалась, долго делала заказ, ее карточка сработала не сразу. Самуэль посмотрел на свое запястье (хотя у него не было часов) и сказал:
– И как, машина ездит хорошо?
Тогда тетка обернулась и недовольно посмотрела на него. Она оказалась совсем не теткой, а девушкой примерно нашего возраста или чуть старше. В странном пальто в форме колокола, волосы с проседью. Она что-то пробормотала и пошла к выходу. Я заметил, что у нее на пальто приколота золотая брошь в виде совы. Этой девушкой была Лайде. И пока я делал наш с Самуэлем заказ, мы можем констатировать, что это был первый раз, когда Лайде и Самуэль увидели друг друга. Из колонок не заиграли скрипки. Ангелы не запели с небес. Мимо не проехала случайная машина с открытыми окнами, откуда на максимальной громкости играла песня Ди Энджело «Леди». Ночное небо не наполнилось фейерверками. Самуэль и Лайде оказались в одном и том же «Макдоналдсе». Он увидел ее. Она – его. Была поздняя ночь или раннее утро, и жизнь просто пошла дальше. Как будто ничего не произошло. Это была их первая встреча. Даже если кажется, что только я ее и помню.
Пантера рассказывает, что после того разговора Самуэль прислал сообщение. Написал, что на шведских дорогах теперь безопасно, потому что бабушка провалила тест, а сейчас они пообедают и поедут обратно в пансионат. А потом добавил: Спасибо, что позвонила. Мне было очень важно тебя услышать. Пошли все остальные нах. Не знаю, кто такие «все остальные». У меня был суматошный день, сначала рабочий обед, потом посещение ателье, и, если совсем честно, я напрочь забыла о его сообщениях. И не ответила. Не знала, что написать, поэтому не написала ничего, а потом было уже слишком поздно.
Мы стояли на улице Кунгсгатан. Свободные такси проносились мимо, одно, два, четыре, шесть, десять. А мы только смеялись.
– Привет, Книга рекордов Гиннесса, – сказал Самуэль. – Это опять мы.
– Не надо никого сюда присылать.
– В Стокгольме все как всегда.
Мы пошли на Свеавэген, чтобы попробовать поймать такси там. Под мостом лежали двое попрошаек. Самуэль остановился и прочитал таблички, лежащие рядом с ними. Потом положил две монеты по десять крон в кружку одного из них и купюру в пятьдесят крон в кружку другого. Просто взял и положил, без всякой гордости, не оглядываясь, видел ли его кто-нибудь. Я посмотрел на него и подумал, что он все же очень странный чел. Не потому, что подал нищему, а потому, что сделал это там и тогда, глубокой ночью, когда этого никто не видел. Кроме меня.
Пантера задумалась и сидит молча. Просто чтобы ты знал: сейчас, когда я рассказываю об этом, текст его последнего сообщения звучит более драматично. Ясное дело, мне надо было ответить. Я могла написать что-то вроде: Спокойно, брат, я здесь, ты не один, то, что ты чувствуешь, чувствовали все, и ты выберешься, не волнуйся, не сдавайся, держись. Но я этого не сделала (делает паузу, смотрит в окно). О’кей, блин, хватит, может, хватит уже так обвиняюще на меня смотреть (встает, идет в ванную). Да что с тобой такое, что вообще тебе надо, я не успела (хлопает дверью в ванную).
Двадцать минут спустя. Такси все еще нет. Вернее, куча такси с включенной табличкой «свободно» проносилась мимо и забирала других пассажиров дальше по улице. В конце концов мы решили, что поймать такси попробует один из нас. Я отошел к витрине магазина, прижав телефон к уху, а Самуэль стоял один на краю тротуара. Остановилась машина, Самуэль открыл дверь и сказал, куда нам ехать, а когда таксист согласился, я сделал вид, что закончил разговор и запрыгнул на заднее сиденье. Водитель увидел меня, сглотнул и подвинул переднее сиденье вперед, чтобы у меня было достаточно места для ног. Мы ехали в тишине. У Самуэля было мало наличных, но я сказал, что это не проблема.
– Я заплачу.
– Спасибо, я заплачу в следующий раз, – сказал он как всегда и коснулся рукой бумажника слеш сердца.
Я помотал головой, чтобы показать, что это не важно и я никогда не позволю, чтобы между нами встали деньги. Мы высадили Самуэля у станции Хурнстулль и поехали дальше. Когда мы свернули с Хэгерстенсвэген, я наклонился вперед и показал таксисту наличные.
– Все в порядке, – сказал я. – У меня есть деньги. Я вас не ограблю.
Таксист улыбнулся нервной улыбкой, он пытался не так сильно цепляться за руль, но я заметил, какое облегчение он испытал, когда я вытащил свое тело с заднего сиденья и машина обрела привычный центр тяжести.
Пантера успокаивается и возвращается. Говорит, что позднее в тот же день, часа в четыре или пять, ей кто-то позвонил с мобильного Самуэля. И сказал, что произошла авария, что, похоже, все не так серьезно, он когда-то работал в Камбодже и видал вещи и похуже. Но я все равно позвонила Вандаду, рассказала, что случилось, и подумала, что, если все плохо, кто-нибудь со мной свяжется. Никто так и не позвонил, и я решила, что все в порядке. Вечером пошла в бар, выпила несколько коктейлей в «Мёбель-Олфе», а потом отправилась на вечеринку недалеко от станции Гёрлицер-Банхоф.
О’кей. Я понимаю, что у нас нет «всего времени в мире». И, конечно, я могу «промотать вперед до следующей встречи Лайде и Самуэля». Если только ты согласишься, что все, что я до сих пор рассказал, играет важную роль в том, что случится дальше. Остаток года пролетел быстро. Пантера переезжает в Берлин, чтобы заняться карьерой в области искусства. Мы с Самуэлем из знакомых превращаемся в друзей, а потом решаем съехаться и жить в одной квартире. Днем он работает в Миграционной службе, а я загружаю коробки в фургон. По выходным мы делаем все то, что, по мнению Самуэля, мы должны сделать, чтобы жизнь не прошла мимо. И я всегда иду с ним, никогда не отказываюсь. Даже если случается, что, выслушав его идеи, я качаю головой и спрашиваю зачем. Зачем нам ехать на автобусе в аэропорт «Арланда», а потом обратно, чтобы посмотреть, как садятся самолеты, и поужинать в ресторане со шведским столом, который кузен Самуэля назвал «секретным местом всех пилотов»? Зачем ехать на стрельбище, чтобы испытать, какая отдача у «Глока»? Зачем покупать в интернете подержанную приставку «Сега Мегадрайв», чтобы удостовериться, что игра «NBA Jam» все еще так же крута, как когда мы были детьми? Не знаю. И Самуэль не знает. Но мы все равно это делаем, все делим пополам, и если у одного из нас нет денег, платит другой, и когда Самуэль узнает, что договор на съем его квартиры скоро расторгнут, кажется само собой разумеющимся, что он будет жить у меня. Я помогаю с переездом, приношу с работы бесплатные коробки, одалживаю маленький фургон. Он занимает гостиную, я остаюсь в спальне. Однажды Самуэль говорит, что в его жизни никогда не было такой «замечательно безусловной» дружбы, и я не вполне уверен, что понимаю, но киваю и соглашаюсь. Иногда, заходя утром в ванную и видя его зубную щетку рядом со своей, я думаю о том, что мы сильно сблизились за очень короткое время. Что эта близость. Вычеркни это. Вычеркни все это. Напиши просто, что остаток года похож на слайд-шоу со стробоскопическим эффектом, с грохочущими басами, чокающимися бокалами, людьми, которых мы не знаем, но узнаём и киваем им, липкими танцполами, резиновыми номерками из гардеробов в заднем кармане, насыщенным парами запахом дымогенератора, хабариками в переполненных туалетах, смятыми пачками сигарет в пустых бокалах, разговорами рядом с колонками, где единственный способ, чтобы тебя услышали, это держать слушателя за ухо. Потом домой на такси, в ушах звенит, а на следующий день просыпаешься с кучей штампиков на запястьях, в карманах полно мятых купюр и забытых купонов на бесплатное пиво, потных жвачек и случайно стыренных зажигалок, коричневых хлопьев табака и чеков из заведений, в которых ты даже не помнишь, что был. Хотя потом вспоминаешь и улыбаешься этим воспоминаниям. Короче: это было счастливое время. Может, самое счастливое в моей жизни.
Пантера вздыхает и качает головой. Больно об этом думать. На следующий день была пятница. Я пошла на рынок в Кройцберге и как раз покупала два артишока, положила их в тонкий голубой пакет, достала портмоне, зазвонил мобильник, я ответила, Вандад все рассказал, он просто произнес это и положил трубку. Знаю, что я осела на землю, помню, что продавец овощей сначала подумал, что я пытаюсь украсть артишоки, потом все понял, выбежал, встал рядом со мной, чтобы меня не затоптали, было тесно, покрытая брусчаткой улица была завалена кусками овощей, откуда-то текла черная вода, послышался звук, это был не плач, а животное, скулящее доисторическое животное, я сидела на корточках, не знаю как долго, продавец все стоял и ждал, что я встану, он взял у коллеги бутылку воды, протянул ее мне, я взяла ее, но пить не могла, мимо проходили ботинки и небритые ноги, два немца с гитарами громко обсуждали ананасные томаты, которые, видимо, совсем как обычные помидоры, но в форме ананаса, вкус как у обычных помидоров, но форма совсем другая, и один из них сказал «и зачем тогда они нужны», а второй что-то ответил, но я не слышала что, потому что они уже прошли мимо, через какое-то время я смогла подняться, продавец хотел отдать мне артишоки даром, но я заплатила, не хотела ничего брать бесплатно, взяла пакет и пошла домой, я купила артишоки, светило солнце, два немецких парня обсуждали ананасные томаты, рядом с мебельным магазином из фургона выгружали светильники и комоды, на летней веранде кафе в пластиковых стаканах блестело пиво, был хороший день, у всех все было хорошо, мелькали велосипеды, сигналили такси, мяукали коты, город пульсировал, а Самуэль был мертв.
