Глава 1
Алексей Полянский сидел за столом, печально созерцая видавшую виды скатерть и чашку с надколотым краем, в которую Глаша налила чаю. Алексей тяжело вздохнул, взял чашку, подул на чай и слегка отхлебнул.
– А что, Глаша, нет ли чего-нибудь к чаю? Ну не знаю… бубликов хотя бы… – спросил Полянский и виновато посмотрел на прислугу.
Глаша, уже намеревавшаяся ретироваться на кухню, застыла на месте, а затем укорительно и без обиняков начала выговаривать хозяину:
– Вы, Алексей Федорович, меня удивляете! Где ж их взять, бубликов-то? Я бы тоже их с удовольствием покушала, а приходится вон пустой чай хлебать… Да и то спитой два раза!
Алексей сконфузился и робко спросил бойкую служанку:
– А что, Глаша, в булочной уже в долг не дают?
Глаша недовольно хмыкнула.
– Нет, барин, не дают! Приказчик сказал, что покуда весь долг не отдадите – ничего не получите! Вот!
Алексей, отхлебнув жидкого чайку еще разок, задумался: «Какой стыд! Я – бывший артиллерист, поручик – еле-еле свожу концы с концами на свою жалкую военную пенсию. А ведь еще недавно меня ценили! Да-а-а, никому не нужен стал хромой поручик…»
Алексей встал из-за стола.
– Глаша, приготовь-ка мне сюртук, который поприличней. Надеюсь, такой найдется?
Глаша задумалась:
– Вот разве что коричневый еще не шибко потерся на рукавах, барин.
– Ну давай коричневый, – послушно согласился Алексей.
Однако Глаша отчего-то не торопилась выполнять распоряжения хозяина. Она стояла, явно собираясь с духом, чтобы сказать нечто важное. Полянский это заметил.
– Говори уж, что еще случилось?
– Ухожу я от вас, Алексей Федорович. Уж не обессудьте. Мне место в купеческом доме предложили. Пусть и на кухне, зато жалованье обещают исправно платить. Вот! – выпалила Глаша на одном дыхании.
Полянский застыл от удивления.
– Глаша, помилуй! Как же я без тебя?! Я привык к тебе…
Краешком замусоленного передника Глаша смахнула набежавшую слезу.
– И я к вам привыкла, Алексей Федорович! Хороший вы хозяин… Добрый… Никогда не обидите, зря не накричите. Только и мне кушать хочется. А на вашу крохотную пенсию, сами знаете, не проживешь.
Полянский помрачнел. В душе он был согласен с Глашей.
– Когда уходишь?
Глаша встрепенулась:
– Если отпустите, то прямо через пару дней и уйду.
Полянский вздохнул.
– Что ж, не смею тебя задерживать. Но сюртук все-таки приведи в порядок.
Алексей Полянский вышел из дома и, опираясь на тросточку, медленно побрел по Скатерному переулку. День выдался теплый; стоял конец апреля, но солнце припекало уже по-летнему.
Он свернул в Хлебный переулок, где любил посидеть на скамейке, особенно в теплое время года. Расположившись под деревьями, уже начавшими выпускать молодые листочки, он задумался о своей жизни. Ах, если бы не травма ноги на военных учениях, он до сих пор был бы в строю! Как он тосковал по своему дивизиону!
Алексей невольно предавался безрадостным размышлениям. По всему получалось, что он – Алексей Федорович Полянский, двадцати пяти лет от роду, – влачил жалкое существование в крохотной квартирке и с минимальными удобствами, где ко всему прочему еще и клопы по ночам заедали. Даже прислуга не выдержала такой жизни, нашла себе хлебное место в купеческом доме. И чего теперь делать? Где найти другую? Глаша была терпеливой, много не требовала. Поди поищи такую же.
Мимо Полянского прошла супружеская пара. Женщина лет тридцати, одетая по последней московской моде, крутила в руках кружевной зонтик, а ее солидный супруг ей что-то рассказывал. Та с интересом слушала, кивала, от души смеялась.
Алексей поймал себя на мысли, что хотя прежде не стремился к семейным узам, однако сейчас, к вящему своему удивлению, отчего-то завидует этому солидному прохожему. По всему было видно, что жизнь у мужчины удалась: и достаток налицо, и жена симпатичная… Наверняка и детишки есть.
И лишь он, несчастный, один-одинешенек на белом свете, даже друзей всех растерял. Впрочем, не всех!
Полянский вспомнил об Андрее Грачеве. Правда, прошел почти год уж, как они не виделись. Да и разговор в последнюю встречу состоялся меж ними отнюдь не из приятных.
…Андрей Грачев также оставил армию и поступил на службу во Вторую экспедицию жандармерии, которую, начиная с 1826 года, возглавлял граф Бенкендорф. Жандармерия подразделялась на три экспедиции. Первая экспедиция ведала политическими делами, Вторая отслеживала сектантов, раскольников, фальшивомонетчиков, мошенников и убийц, а Третья занималась иностранцами. Городская полиция не исполняла сыскных функций, то есть, по сути, занималась не уголовными преступлениями, а лишь поддержанием порядка и раскрытием краж.
Грачев был молодым способным врачом, но, увы, после увольнения из армии частная практика как-то не задалась, а в жандармерии ему положили приличное жалованье, и если бы он изъявил желание, то выдали бы и казенный мундир. Однако Грачев предпочитал гражданскую одежду и от мундира отказался.
Именно врач Грачев своими профессиональными действиями фактически спас правую ногу Полянского после несчастного случая на военных учениях. На тот момент Полянский успел послужить в артиллерийском дивизионе после окончания Лефортовского благородного училища. Поручик и военный врач были почти ровесниками, быстро нашли множество тем для разговора и подружились.
После увольнения из армии Грачев не раз предлагал Полянскому последовать его примеру и поступить на службу во Второе отделение жандармерии. Алексей долго отшучивался, но однажды не выдержал: сорвался и нагрубил Андрею. Высказался, что, дескать, служить в жандармерии не позволяет ему гордость. Грачев обиделся: он же служит! Это что же получается: он, значит, поступился своей гордостью? Позвольте, а на что же семью содержать?! Дочерей и обувать, и одевать надо, и в будущем сносное образование им обеспечить! При чем здесь гордость?!
Однако Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию еще более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь! Ведь ему всего лишь двадцать пять! Но он, увы, ничего не умеет, кроме как служить в царской армии.
И вот теперь Алексей пришел к выводу, что и черт бы с ней – с гордостью! Кушать-то каждый день хочется. К тому же продажа родового поместья после смерти отца с трудом покрыла семейные долги. А небольшой военной пенсии едва хватало на оплату скромной наемной квартиры и обедов в ближайшем трактире.
На поручика накатила смертельная тоска: «Не жизнь, а жалкое прозябание… Все, хватит! Пойду к Грачеву, извинюсь, попрошу посодействовать. И, если получится, начну ловить убийц, сектантов и мошенников. Возможно, это окажется куда интереснее, чем я полагаю. Да и о деньгах опять же не придется постоянно думать».
На следующий день, ранним воскресным утром, Полянский проснулся с твердой решимостью немедленно отправиться к Андрею Грачеву. Он попил жидкого чаю с неизвестно откуда взявшимися бубликами, после чего, облачившись в последний приличный сюртук и, прихватив с собой шляпу, отправился ловить извозчика. По дороге он подумал: «Да-а… Глаша порой умеет творить чудеса. Об этом я до недавнего времени не задумывался».
Постояв недолго на свежем воздухе, Алексей решил, что до Трубниковского переулка, пожалуй, не так уж и далеко, так что вполне можно пройтись и пешком. И он, поудобнее перехватив тросточку и придав лицу доброжелательное выражение, с некоторой долей уверенности направился к своему знакомому.
Грачев только что плотно и весьма недурственно позавтракал и посему пребывал в отличном расположении духа. Поэтому, когда слуга доложил о прибывшем господине Полянском, лишь удивленно хмыкнул и коротко бросил:
– Пригласи!
Полянский вошел в гостиную. Со времени его последнего визита в дом Грачева здесь заметно прибавилось и мебели, и картин на стенах, отделанных уже новыми – модными, итальянскими! – обоями. Поручик растерялся и заметно занервничал.
Грачев человеком был незлопамятным, давно забыл о последнем неприятном разговоре с другом, поэтому как ни в чем не бывало воскликнул:
– Любе-е-езный Алексей Федорович! Рад, весьма рад, что нашли время навестить меня! Прошу, присаживайтесь. Прикажу подать нам чаю с французскими пирожными.
При упоминании о французских пирожных голодный Полянский нервно сглотнул, затем бочком присел на предложенный стул напротив хозяина.
Грачев опытным взглядом заправского жандарма смерил гостя и сразу понял, что тот голоден. Потому и не торопился расспрашивать о цели визита, покуда друг не отведает чаю с изрядным количеством пирожных. Наконец, насытившись, Полянский сам перешел к сути дела, ради которого явился.
– А помните ли вы, Андрей Генрихович, наш разговор почти годичной давности?
Грачев поморщился: ему не хотелось ворошить прошлое.
– Это когда вы мне про дворянскую честь и гордость вещали?
Полянский сник:
– Да… Именно так все и было.
– Ну что вы, право слово, стушевались, Алексей Федорович? Вы же бывший офицер! А тут теряетесь, словно девка на выданье. Между прочим, очень многие отставники считают так же, как и вы: лучше, мол, с голоду подохнуть, нежели жандармом служить.
Алексей, внутренне собравшись, решительно ответствовал:
– Верите или нет, но я изменил свое мнение! И… и готов служить, если это еще возможно.
Грачев удивленно приподнял брови.
– Ах вот как? Что ж, любезный друг, буду рад вам содействовать. Думаю, все получится: вы – дворянин, офицер, выпускник Лефортовского благородного училища. Да и возраст у вас для нашего дела подходящий. Граф Николай Егорович Цукато, начальник московской жандармерии, предпочитает работать с молодыми следователями. Я же, в свою очередь, напишу ходатайство по всей форме: что, мол, знаю вас еще по военной службе в дивизионе и только с лучшей стороны.
Грачев не обманул друга: уже на следующий день, сразу по прибытии на службу, составил ходатайство на имя графа Цукато. Приложив к нему прошение, написанное Полянским за вчерашним чаем, он отправил все это с курьером в Центральное управление жандармерии.
…Минуло уже десять дней, а Алексей Полянский по-прежнему пребывал в неведении. Глаша, прислуга Полянского, ушла в купеческий дом, так что он и вовсе оказался теперь в затруднительном положении, пытаясь в меру мужских своих способностей приобщиться к ведению домашнего хозяйства.
Алексей почти не выходил из дома, похудел и осунулся. Сегодня он с ужасом представил, как по просьбе владельцев булочной и ближайшей мясной лавки к нему за взысканием долгов пожалуют вскоре судебные приставы, и ему стало не по себе. Не выдержав эмоционального напряжения, Алексей упал на колени перед образами, висевшими в углу:
– Господи Всемогущий! Помоги! Устал я от нищеты, сил более нет терпеть! Готов ловить и воров, и мошенников, и мерзавцев всяких, лишь бы за приличное жалованье, да и на благо общества.
Алексей стоял на коленях и истово крестился. Невольно вспомнилось ему родное поместье, отец безвременно скончавшийся, не выдержавший разорения, матушка, последовавшая за мужем спустя несколько месяцев.
На душе стало тяжело, из глаз Алексея потекли слезы.
Вдруг в дверь постучали. Решив, что ему померещилось, Алексей не откликнулся. Однако стук повторился, причем уже более настойчиво. Поручик с трудом поднялся и прихрамывая направился к двери. На пороге стоял бравый молодец в казенном мундире.
– Имею ли я честь видеть господина Полянского Алексея Федоровича? – поинтересовался визитер.
– Это я, – промямлил растерявшийся Полянский. – Чем обязан?
– Вам письмо из Управления жандармерии. Будьте любезны, распишитесь в получении, – курьер протянул обомлевшему от изумления поручику квитанцию.
Алексей робко принял казенный листочек, подошел к письменному столу, машинально расписался.
– Благодарю. Получите ваше письмо. Прошу! – отчеканил вышколенный курьер и протянул конверт Полянскому. Тот принял его дрожащими от волнения пальцами.
Едва за курьером затворилась дверь, Алексей бросился за канцелярскими ножницами. Распечатывая письмо, он настолько волновался, что чуть было не поранил себе руку. Наконец, развернув кипенно-белый лист бумаги, над которым постарался явно очень прилежный секретарь, Полянский вник в текст, написанный аккуратным витиеватым почерком:
«Господину Полянскому Алексею Федоровичу, поручику в отставке.
Внимательнейшим образом изучив Ваше прошение и ходатайство за Вас г-на Грачева А. Г., сим письмом уведомляю, что Вы приняты на службу во Второе отделение жандармерии (с сохранением воинского чина) в должности чиновника по следственному делу.
В соответствии с назначенной должностью Вам положено жалованье в 40 рублей в месяц, а также бесплатный форменный мундир со знаками отличия и казенная квартира (если таковые потребуются).
…апреля сего года Вам надлежит явиться во Второе отделение жандармского корпуса, что по улице Воздвиженке, под начало полковника г-на Эйлера П. Х.
Заключала послание размашистая подпись графа.
На следующий день Полянский худо-бедно привел себя в порядок и немедля отправился в жандармский корпус, что располагался на Воздвиженке прямо напротив Крестовоздвиженской церкви.
Предъявив казенное письмо, подписанное самим господином Цукато, он без излишней волокиты попал на прием к начальнику – Павлу Христофоровичу Эйлеру.
Кабинет полковника был достаточно просторным. Сам он сидел за огромным столом, заваленным различными бумагами; напротив, за крошечными столиками, разместились два писаря. Полянский удивился: как писари умудряются работать, когда на их столах, если здесь вообще уместно это слово, умещаются лишь лист бумаги да чернильница?
Господин Эйлер внимательно прочитал письмо, предоставленное визитером.
– Что ж… Прекрасно. Стало быть, в нашем ведомстве пополнение. Дворянин, поручик, выпускник Лефортовского благородного училища… Да, да, припоминаю, – оторвался наконец Павел Христофорович от казенной бумаги. – Итак! Мундир можете получить через два-три дня. Далее… По поводу квартиры… – он вопросительно посмотрел на Полянского.
Алексей с готовностью закивал:
– Если это возможно, господин полковник.
– Я предпочитаю, чтобы меня называли по имени-отчеству, – заметил тот.
Полянский тотчас поправился:
– Если возможно, Павел Христофорович.
– Вот и славно… Конечно возможно. Тогда вам надо будет подойти к Яковлеву, он в нашем корпусе подобными делами заведует. Кстати! – полковник снова смерил взглядом Полянского, мгновенно отметив бедственное положение поручика. – Может быть, вам выписать подъемных в счет жалованья? Скажем, рублей эдак пятнадцать?
От названной суммы у Полянского закружилась голова, он растерялся и засмущался.
– Понятно, – заключил господин Эйлер. – Жабин! – обратился он к одному из писарей. – Составь-ка бумажку на получение Полянским Алексеем Федоровичем подъемных в размере пятнадцати рублей. А я подпишу.
Бесцветный Жабин начал быстро корябать пером лист бумаги, и через несколько минут составленный по всей форме документ лежал уже на столе Эйлера. Полковник оставил небрежный росчерк.
– Жабин, проводи теперь господина Полянского к Яковлеву, помоги уладить все формальности с квартирой. Затем, – перевел он взгляд на новоиспеченного чиновника по следственным делам, – прошу на рабочее место! Надо вникать, дорогой мой Алексей Федорович. Дел, сами понимаете, по горло! Обстановка в Москве сложилась весьма неблагоприятная, всякой уголовной нечисти развелось немерено. Слышали, что ограблен дом известной певицы Марии Финдер? Украли все ее украшения, наряды. И, главное, никто ничего не видел и не слышал! Сама же певица в это время выступала в ресторане «Яр». И какой вывод напрашивается? – полковник испытующе воззрился на Полянского, внимательно его слушавшего.
– Возможно… Мне кажется, что… – начал робко Алексей.
– Ну-ну?! Смелее, поручик! – ободрил его Эйлер.
Полянский откашлялся.
– Мне кажется, что тот, кто ограбил госпожу Финдер, явно знал об ее образе жизни.
Павел Христофорович округлил глаза.
– Браво! С первых шагов делаете успехи. Недаром за вас хлопотал господин Грачев.
