Регрессия

Пролог

Сквозь запотевшее стекло иллюминатора я немигающим взглядом уставилась на кипучую жизнь укутанного туманом аэропорта Шарль-де-Голль. Удивительно нелетная погода накрыла город этим весенним утром. Соседние самолеты на ощупь подбирались к рукавам и незаметно отползали обратно в глубь тумана. Кары с багажом, автобусы с пассажирами, пугливо вглядывающимися в окутавшее все вокруг молоко, суетливые сотрудники – жизнь бурлила, не останавливаясь ни на секунду. А мы все стояли.

Впервые я пожалела, что больше не могу закрыть глаза, сосредоточиться и узнать, что будет дальше – долетит ли железная птица до Москвы, или мне суждено остаться в Париже. А может, приборы откажут, пилот заснет, а второй пилот – совсем молодой, который учился только на симуляторах, – растеряется и впишется ровно в какую-нибудь вышку. Не такой уж и плохой вариант.

Эта неделя в Париже стала не просто глотком свежего воздуха, а разделила мою жизнь на две независимые ветви. Если раньше я была кем-то особенным, способным и, не врать же самой себе, видела гораздо больше обычных людей, то теперь превратилась в простую счастливую девушку. Вопрос только, надолго ли? Еще несколько часов в самолете, если, конечно, второй пилот – не совсем профан, и я окажусь в серой Москве.

Я люблю город своего детства и юности и хотела бы провести там жизнь, но только не ту жизнь, что у меня была. А новую, которую обрела за такое короткое время.

Удивительная ирония судьбы – она завела меня в город, о котором я с уверенностью говорила: «Это последнее, что я хочу посетить в Европе», но продолжала упорно, хоть и безуспешно учить французский. Я вновь мысленно прокрутила события последних дней и улыбнулась – череда картинок заняла не больше секунды, за последний час я показывала себе этот счастливый диафильм не меньше сотни раз и воспроизводила его уже на автомате.

В последний раз перед тем, как отключить телефон и остаться один на один с самой собой, бескрайним небом вокруг и напряженным внутренним диалогом, я взглянула на сообщение на ломаном русском от человека, который и в России-то никогда не был, но знал, что язык ему пригодится: «Мы вместе. Не бояться. Люблю».

Сейчас меня пугала сама мысль о возвращении в Москву. Мне предстояло решить, как жить дальше. Начать работать по специальности, продолжить учиться или придумать что-то кардинально новое. Увидеть Иоганна, а я не сомневалась, что он не оставит меня в покое. Кто знает, может быть, я и решусь ему помочь – все же он слишком глубоко пророс корнями в мою жизнь. Наткнуться в институте на бывшего мужа, которого предпочла бы забыть как страшный сон. Объясниться с Маринкой, которая, наверняка, обиделась на мой неожиданный побег. Набрать сразу после посадки родителям, которым не звонила всю неделю, что находилась в Париже. Каждый из этих людей имел ко мне столько претензий и вопросов, на которые я не могла ответить, что неподъемный груз вновь ощутился на моих плечах, стоило мне только зайти в здание аэропорта, глотая слезы и сжимая напоследок руку Пьера.

«Не хочу, не хочу, не хочу туда!» – без устали билась в голове назойливая мысль, но из дальнего закоулка подсознания, где осталась толика потерянной мощи, врывался в гул отчаянья тоненький голосок: «Все будет хорошо. Все уже хорошо. Вы справитесь».

Глава 1

Не зря говорят, что ожидание гораздо страшнее самой казни. Глаза мне предусмотрительно завязали, видимо, боясь, что заставлю инквизитора отпустить меня. Ах, если бы все было так просто! Руки и ноги тоже стянули плотными жгутами, больно врезавшимися в кожу. Мокрые, безуспешно пытавшиеся разгореться поленья чадили так, что едкий дым проникал даже под плотно прилегающую к лицу ткань, заставляя зажмуренные глаза истекать слезами.

Не рыдай, наслаждайся последними минутами жизни, что же ты! Вряд ли дальше ожидает что-то приятное. Хорошо бы надышаться дымом и отключиться, не хочу гореть заживо. Кажется, это самая мучительная смерть. Ну и поделом тебе, ведьма!

Вот и тепло начинает подниматься – скоро языки пламени достанут до ног, а я все еще соображаю. К черту, к черту вас всех! А главное – я же ничего не сделала! Могла, но не сделала…

Что-то острое, как лезвие бритвы, коснулось ноги – я попыталась отдернуться, но ноги оказались плотно зафиксированы. Лезвие впивалось все глубже, а к нему присоединялись и другие, усиливая нажатие и разрывая кожу в клочья. Вместе с лезвиями по телу поднималось тепло, разливаясь по искромсанным ногам и подбираясь к рукам, лицу… Да о чем я вообще? Какие лезвия? Это же огонь! Я горю! Твою мать, я горю!

Собственный вопль, раскатившийся на километры вокруг, врезался в мозг, выворачивая наизнанку каждую нервную клетку, но казался чужим и далеким, словно это кричала не я, а кто-то другой, отделившийся от тела обреченной на смерть ведьмы. И как бы я ни пыталась собраться с силами и остановить его, рвущаяся наружу мощь оказалась неподвластна. Я орала и орала, не в силах унять раздирающую боль.

***

Я открыла глаза и только спустя секунду осознала, что все еще кричу. Волосы сбились в колтун, а челка приклеилась к липкому от пота лицу. Меня било крупной дрожью, а ноги ощущали языки пламени и не хотели слушаться. Какое чудесное спасение от костра инквизиции – я проснулась в своей спальне в двадцать первом веке в Москве. Первые рассветные лучи пытались просочиться сквозь плотно занавешенные шторы, но их идеально ровные складки не позволяли переменчивой природе нарушить четко выверенный геометрический распорядок квартиры.

Первым, что я увидела, когда пришла в себя от слишком реалистичного кошмара, уже который раз засасывающего меня в свои сонные сети, были налившиеся кровью глаза разъяренного мужа, грузной тушей нависшего надо мной.

– Еще раз разбудишь меня своими воплями, задушу подушкой! – прошипел он сквозь зубы.

Привычно не ответив ни слова на его выпад, я выбралась из кровати, ускользнув от ежедневного выяснения отношений, заменявшего нам «доброе утро», и отправилась в ванную. Струи холодной воды полились прямо на макушку, освежая мысли, смывая едкий пот и остужая поджарившиеся где-то в другой реальности щиколотки.

Этот ужасающе реалистичный сон преследовал меня уже несколько лет, и наверное поэтому я изо всех сил избегала каминов, свечей и прочих источников огня. Даже торты на день рождения предпочитала без воспламеняющихся элементов, чем, кстати, жутко раздражала мужа. Хотя раздражала я его одним лишь своим существованием. Но в последний и без того непростой год кошмар стал возникать чуть ли не каждую ночь, не давая высыпаться и истощая меня морально и физически.

Смыв с себя первый ужас огня, я выдохнула и переключила воду на теплую, наслаждаясь ее ласковыми прикосновениями. Каждое утро я мечтала остаться под водой навсегда – здесь тихо и спокойно, никакого крика, никаких претензий, только пар поднимается к потолку, утекая в вентиляцию. Я вылезла из разогретой душевой кабины и взглянула в зеркало. Мне немного лукаво улыбалась юная девушка с уже появившимися морщинками вокруг глаз от слишком активной мимики. Мокрые рыжие от природы волосы выгодно оттеняли яркие зеленые глаза и светлую кожу. «Точно ведьма!» – подмигнула я отражению. Я покрутилась, находя себя достаточно привлекательной, чтобы этот день продолжился лучше, чем начался.

На цыпочках выбравшись из ванной комнаты, чтобы создавать как можно меньше звуков, я через длинный коридор прокралась в кухню. Бесцветную бежевую кухню, всегда идеально чистую, которую я не выбирала. Высыпав ароматные зерна кофе в ручную кофемолку, я принялась остервенело накручивать ручку, растирая их керамическими жерновами в пыль. Конечно, аромат потрясающий, но, боже, как я ненавижу это делать! Разведусь и куплю себе нормальную кофемолку, электрическую! Чертов эстет…

Эта мысль грела мне душу вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как я наконец смогла четко сформулировать собственные желания: моральное облегчение эта идея мне принесла, но вот решимости не добавила. И я все оттягивала и оттягивала неминуемый разговор, с каждым днем утопая все глубже в трясине криков, претензий и ссор.

Высыпав получившийся порошок в рожок, я как следует утрамбовала его, как требовала того технология, нажала кнопку на кофемашине, упала в мягкое кресло в углу и закрыла глаза, наслаждаясь мерным жужжанием старушки, с усилием выдавливающей мне эспрессо.

Из-за двери высунулось круглое лицо с самым виноватым выражением, какое только может изобразить человек, не ощущающий вины, чтобы добиться своего:

– Любимая, сделаешь мне тоже кофе?

– Любимая? – у меня вырвался нервный смешок. – Ты меня вроде придушить собирался.

– Ну прости! – на пол возле меня на колени плюхнулось тело. – Я просто не выспался. Прости, прости, прости! Я так больше никогда не буду! Хочешь, сходим в ресторан? – Антон протянул ко мне руки в попытках обнять.

Я метнулась в сторону, забившись как можно глубже в кресло, лишь бы избежать отвратительного телесного контакта. Он сделал вид, что не заметил. Ха, если бы перед этим не орал, то сейчас бы уже зашелся в истерике.

– Ну и куда? – ради приличия и с целью подколоть поинтересовалась я. – В какую-нибудь пивнуху? Нет уж, иди сам!

– Что ты, любимая! Выбирай сама! Пойдем, куда захочешь!

– Допустим, – я перебирала в уме варианты, которые точно не придутся ему по вкусу, – в итальянскую кафешку на углу у метро, я уже давно хочу в нее сходить.

– Сколько раз повторять: не говори «давно хочу»! Как будто я тебя никуда не вожу! – лицо Антона снова вспыхнуло яростью.

– Все ясно, иди сам, куда хочешь.

– Нет-не-нет, извини! Я погорячился! Говорю же – не выспался… – Он наконец-то отодвинулся, и я начала нормально дышать, осознавая, что снова инстинктивно задержала дыхание при приближении врага. Он тяжело плюхнулся на свой жесткий табурет, которому никогда не изменял по утрам и заискивающе взглянул на меня. – Ты сделаешь завтрак?

Мне ужасно хотелось послать своего законного супруга ко всем чертям, а потом запустить тарелку ему в голову, но я только улыбнулась и принялась варить кашу. Выверенный рецепт: пять ложек крупы на два стакана молока и две столовых ложки сахара – по-другому он не ест. А я люблю послаще. Замерев с ложкой в руке, я украдкой взглянула на Антона, с головой зарывшегося в макбук и не воспринимавшего окружающую реальность, и всыпала четыре полных ложки сахара, тихонько улыбаясь себе под нос. Жалкое, должно быть, зрелище; но ведь должна я хоть как-то держаться на плаву в этом болоте.

Разваренная овсянка с кусочками яблока выглядела настолько эстетично, насколько вообще может выглядеть каша. Эспрессо в прозрачных чашках притягательно дымился, и со стороны можно было подумать, что на кухне царят любовь и идиллия. Что-что, а создавать иллюзию идеального мира Антон умел как никто другой.

Я исподтишка следила за его реакцией, когда он наконец-то оторвется от компьютера. Если верить часам, оставалась еще пара минут до момента, когда муж захлопнет крышку и примется завтракать. Промедления быть не могло – жизнь, выстроенная по минутам и скрупулезно записанная в ежедневник ухоженными, почти женскими пальцами, ежедневно сводилась к набору стандартных ритуалов.

И вот он – момент истины: Антон поднес ложку ко рту и принялся тщательно пережевывать кашу, будто бы разваренная овсянка в этом нуждалась. Доля секунды, и его лицо изменилось от блаженно довольного до припадочного: глаза налились кровью, рот перекосило, а между густых бровей пролегла глубокая складка. Он выплюнул кашу обратно в тарелку. Руки собрались в кулаки, и я невольно вздрогнула. Уж не перегнула ли я?

– Что это? – голос Антона больше походил на срывающийся женский визг.

– Ты о чем? – я напустила на себя небрежность, хотя сердце так и норовило выпрыгнуть из груди и скрыться как можно дальше от этого человека.

– Что с кашей? – он вкрадчиво, но с истерическими нотками повторил вопрос.

Я зачерпнула ложку овсянки и, показательно наслаждаясь, проглотила:

– По-моему, даже вкуснее, чем обычно.

– Сколько ложек сахара?

– Не знаю, не считала.

– Сколько ложек сахара, я спрашиваю? – он привстал и теперь снова нависал надо мной всей стокилограммовой массой.

– Четыре, – произнесла я шепотом, словно извиняясь, не переставая корить себя за эту реакцию. Как бы я ни хотела в такие моменты дать сдачи, закричать, кинуть чем-нибудь и сбежать, прихватив только паспорт, все мое нутро сжималось, ожидая принять удар.

– Зачем ты положила четыре? – Антон отошел, разглядывая меня со стороны и продолжая размеренно чеканить слова. Он должен был взорваться криком с минуты на минуту, и я терпеливо ждала сцену.

– Захотела послаще.

– Вот и жри свое послаще сама! – В последний момент я увернулась от летящей в меня тарелки с еще не успевшей остыть кашей, и она липким пятном размазалась по бесцветному кухонному гарнитуру.

Антон кинул на меня злобный взгляд и, буркнув себе под нос что-то вроде: «Совсем охерела, поем в кафе», удалился в спальню. Я так и замерла в кресле, с одной стороны довольная произведенным эффектом, а с другой, все внутри переворачивалось и молило меня прекратить самоистязание, именуемое в моем случае браком, и бежать как можно быстрее.