Руна смерти

* * *

Когда Антон пришел в себя, первое, что он ощутил, была прохлада, повеявшая в его лицо. Он стоял, ухватившись за холодные прутья высокой металлической решетки, и ничего не понимал. С ним явно что-то произошло. Не то обморок, не то двинули по голове. В ушах шумела кровь, а сердце, казалось, стучит прямо в черепе, вытеснив собой мозг. Всё тело не только снаружи, но и изнутри кололи миллионы иголок. Колени дрожали от нахлынувшей слабости, желудок производил конвульсивные движения. «Сейчас меня вырвет», – подумал Антон, стараясь крепче держаться за прутья,

Однако через минуту он почувствовал наступающее облегчение. Дрожь в коленях и шум в голове стихали. Успокоился и желудок. Расплывчатое изображение решетки и находящихся за ней деревьев постепенно фокусировалось, становясь все более резким. Антон несколько раз глубоко вздохнул, покрутил головой, проверяя подвижность шеи и целостность позвонков, и обернулся.

То, что он увидел, сначала не особенно его удивило. Какая-то улица уходила вдаль. Вдоль решетки в обе стороны шла другая. Первое, что он отметил, была брусчатая мостовая проезжей части. Тротуары асфальтовые, а вот проезжая часть выложена из плотно пригнанного камня. Не из того цементного камня замысловатых форм, что сейчас вошел в моду на площадях, в скверах и парках, а из натурального, как на Красной площади. «Ладно, разберемся», – подумал Антон, решив сначала окончательно прийти в себя, а потом восстановить в памяти события последних минут до этого чертового обморока. Он еще раз глубоко вздохнул, ощупал голову и вдруг ощутил, что ему холодно.

На Антоне были черные джинсы с ремнем, рубашка в темную клетку и летние туфли из желтой кожи в мелкую дырочку. «Может, меня долбанули по башке и раздели?» – подумал он. Но голова вроде цела, часы, хоть и не бог весть какие, но всё же на руке. Да и очки… Он снял с носа очки в тонкой металлической оправе – в полном порядке. Из нагрудного кармана рубашки слегка высовывался микрокалькулятор, под которым позвякивали монеты. Тут же находилась гелевая ручка и месячный проездной билет на троллейбус. В заднем кармане штанов лежала небольшая стопка сложенных вдвое купюр и какая-то замусоленная бумажка не то с телефоном, не то с адресом. Потрогав передние карманы джинсов, он констатировал наличие в одном из них полупустой пачки сигарет, а в другом зажигалки. «Вроде всё на месте», – удовлетворенно подытожил Антон. Он потер коченеющие руки и еще раз огляделся.

За простирающейся в обе стороны от него решеткой находился большой и, очевидно, старый парк. Между высоких деревьев виднелись аккуратные дорожки аллей, а дальше располагалось какое-то длинное здание. Антон сошел с тротуара на мостовую и отошел на несколько шагов. Над кронами деревьев видна была только часть красно-бурой крыши с многочисленными слуховыми окнами. Но, повернув голову чуть левее, Антон увидел высокую башню с часами, вероятно находившуюся в центре этого огромного здания. Прищурившись, он разглядел на часах положение стрелок – что-то около пяти минут восьмого. Вот только утра или вечера? Он сверился со своими часами. На них цифры и стрелки показывали ровно двенадцать часов дня.

«Всё-таки где я?»

Это была первая по-настоящему тревожная мысль.

Школьный учитель немецкого языка Антон Дворжак, тридцати шести лет от роду, проживал в Иркутске от рождения и до настоящего времени. Изредка он бывал в других городах России, но никогда не выезжал за рубеж. Однако, глядя сейчас на башню с часами и пирамидальным шатром, по четырем углам которого располагались еще четыре небольшие декоративные башенки со своими маленькими шатрами, рассматривая сложную кирпичную кладку стен, он явственно осознавал, что не только в его родном городе, но и во всей России нет и никогда не было такого сооружения. И хотя, кроме Москвы и тогда еще Ленинграда, он бывал лишь в десятке других русских городов, но всю жизнь, глядя по вечерам телевизор, он никогда не видел ничего подобного. Такой домище наверняка был бы ему известен, тем более что Антон, особенно в юности, всерьез увлекался архитектурой. Он знал назубок центральные районы Москвы и Петербурга, где провел в общей сложности за все свои приезды чуть более полугода. Он тонко чувствовал разницу между готикой французской и немецкой, ранней, отягощенной чертами тяжеловесной романской архитектуры и отточенной до совершенства поздней, отличал английский готический собор от континентального. Теперь он понемногу приходил к выводу, что либо временно сошел с ума, либо потерял значительный кусок памяти. И вывод этот он сделал на основании одного неопровержимого факта – в данный момент он не в России!

«Прямо „Кин-дза-дза“ какая-то получается, – подумал Антон. – Может, я куда поехал по путевке и напился с радости до чертиков? Но симптомов похмелья что-то не ощущается. Да и раньше такого не бывало. То есть напиваться-то приходилось, куда ж без этого, но так основательно терять память…»

Антон вспомнил виденную им недавно по телевизору передачу об одном человеке, которого нашли где-то на вокзале и который ничего о себе не знал. Он выглядел вполне нормальным: не бич, не травмирован. Но умел только говорить и читать. Не помнил даже, как его зовут и сколько ему лет. Так и парился три месяца в одной из московских клиник с диагнозом «потеря автобиографической памяти».

«Неужели и со мной приключилось что-то подобное?»

Некоторое время Антон мысленно вырывал из своего прошлого различные фрагменты и вскоре с облегчением убедился, что вполне сносно помнит любой кусок из своей жизни. Он даже вспомнил, что вчера была суббота и он, как обычно, лег спать под утро, просидев в Интернете часов до пяти.

– Ладно, хоть с этим порядок, – сказал Антон вслух, чтобы услышать собственный голос. Для проформы он сильно ущипнул себя за руку, хотя и без того знал, что это не сон. Во сне ты иногда знаешь, что спишь, а иногда нет. Но когда бодрствуешь, то всегда прекрасно понимаешь, что это явь, и не что иное.

Чувства продолжали возвращаться к нему в полном объеме. Кроме неотвязного холода, он вдруг ощутил звуки, вычленяя из общего фона отдельные шумы. Одним из них был негромкий шелест листвы. А вот другой… Это кричали чайки! Их крик доносился откуда-то из-за парка с башней. Потянув воздух носом, Антон ощутил запах моря. Или ему так только показалось. А когда услышал отдаленные гудки перекликающихся буксиров, окончательно понял, что рядом море.

Антон снова подошел к решетке и посмотрел на опавшие листья, густо устилавшие траву. То ли он их раньше не замечал, то ли был не в состоянии делать выводы, но если вчера была суббота середины августа то сегодня… Во всяком случае в августе даже в Иркутске листья не падают с деревьев в таких количествах, а уж там, где растут клены с дубами – еще одно открытие приходящего в себя сознания, – и подавно. Вот почему так холодно! После вчерашней летней субботы прошло не меньше двух месяцев, которые он не может вытащить из памяти и за которые его занесло куда-то в сторону от дома на несколько тысяч километров. В его мозгу, как на поврежденном винчестере, пропало несколько тысяч секторов…

В это время Антон услышал непонятный нарастающий шум. Он некоторое время прислушивался, повернув голову в направлении источника звука, и наконец почти сообразил, что бы это могло быть. В этот момент из переулка, пересекающего уходящую от него улицу, буквально через пару домов от места, где он стоял, появилась колонна людей. Это были солдаты. Они шли в ногу – не маршируя, но соблюдая четкий ритм и темп. «Шах, шах, шах, шах…» – разлетался, отскакивая эхом от стен, их гулкий шаг. Первые ряды колонны уже исчезли за правым углом, а ее хвост всё не появлялся из-за левого. Солдаты шли молча. Никто не повернул в его сторону головы. У многих за спинами висели ружья, некоторые несли что-то на плечах или в опущенных руках. Большинство их были одеты в шинели, на некоторых были короткие куртки. Побледневший Антон, привалившись к злосчастной решетке и вдавившись в ее прутья всем телом, всматривался растерянно бегающим взглядом в идущих людей. На головах многих из них, примерно у половины, он отчетливо разглядел каски. Не просто каски, а стальные шлемы германской армии первой половины прошлого века. Знаменитые стальные шлемы, эти «ведерки для угля», которые он мог отличить от любых других с расстояния в километр. Характерная юбка задней части, прикрывавшая шею, приплюснутая верхушка купола и отчетливо различаемые вентиляционные отверстия сбоку над ухом не оставляли никаких сомнений. На некоторых касках были видны даже детали – цветные изображения в виде щита с косыми полустертыми полосами красного, черного и грязно-белого тонов. Такие детали наносились на правой стороне стальных шлемов германского вермахта, в то время как слева в таком же контуре помещался орел со свастикой.

Солдаты шли по четыре в ряд, и прошло не меньше ста рядов, пока не появился последний. Через несколько секунд он скрылся за правым углом и ритмичный звук от четырехсот пар сапог и ботинок втянулся вслед за уходящей колонной в переулок и вскоре угас. Наступила тишина. Антон медленно сполз вдоль прутьев решетки вниз и замер, отказываясь что-либо соображать.

На улицах тем временем начали появляться пешеходы. Правда, их фигуры маячили где-то далеко. Никто не шел по направлению к Антону. По переулку, где прошли солдаты, проехал старенький грузовичок. Через некоторое время во встречном направлении прокатилась легковушка. Обе машины были старинной постройки, какие Антон видел только в кино. Далеко за спиной в глубине парка он услышал голоса двух или трех человек, перекликавшихся на расстоянии. Слов разобрать нельзя, но Антон был уверен: говорили по-немецки.

Ему вдруг захотелось орать, биться головой о стальные прутья, материться или, к примеру, выбить пару окон в ближайшем здании, только бы эти шутники прекратили свой розыгрыш. Он видел как-то по телевизору такую передачу, она так и называлась – «Розыгрыш», где, чтобы разыграть одну известную артистку, настоящим танком раздавили два настоящих легковых автомобиля. Не какие-то там развалюхи со свалки, а приехавшие своим ходом. Антон тогда еще подивился тому, что наконец-то у наших телевизионщиков появились деньги. Скоро и наши киношники будут бить машины не по одной в год, а сколько надо.

Почему он об этом вспомнил? Видимо, мозг искал хоть каких-то объяснений происходящему. Он не мог смириться с фактами, которых просто не может быть. «Значит, это розыгрыш, – с тупой убежденностью сказал про себя Антон, – меня решили разыграть». Неважно, что он никому не известный школьный учитель. Они прознали про его увлечение историей, учли знание языка, хорошенько подготовились и решили сделать суперпрограмму. Вот только не подумали, что у человека может оказаться слабое сердце.

«Да, но как, черт возьми, они лишили меня памяти? Насколько я понимаю, сделать такое без специальных сильнодействующих препаратов нельзя. А это уже не шутки. Это подсудное дело. Да и одеть и пропустить передо мной чуть не тысячу солдат тоже не просто. У нас в кино иной раз полк изображает жалкая сотня, а армию – две. Но самое главное – провал в памяти и явный сдвиг времени года. Архитектура, чайки и клены – это уже вторично. Не усыпляли же меня, в конце концов?»

Антон, продолжая сидеть на корточках, лихорадочно размышлял, пытаясь найти логику во всем произошедшем с ним. Вдруг он ощутил, что очень хочет курить. Он встал, извлек из пачки в правом кармане сигарету, и в это время увидел, что по направлению к нему, наискосок пересекая улицу, направляется полицейский.

То, что это был полицейский, Антон понял сразу по характерному киверу, который носила германская полиция в эпоху кайзера, Веймарской республики и Третьего рейха. Это был довольно красивый головной убор с громадным имперским орлом и овальной трехцветной кокардой наверху. Полицейский был одет в шинель, перетянутую ремнем, и сапоги. Антон забыл, что собирался закурить, и стоял, наблюдая за приближающимся человеком, чувствуя, что наступает кульминационный момент. По хитрому плетению погон без звезд он определил звание полицейского – майстер.

Полицейский остановился в двух шагах от Антона, скользнув по нему взглядом сверху вниз и обратно, затем козырнул и на чистейшем немецком языке сказал:

– Могу я поинтересоваться, что вы здесь делаете?

– Ничего, просто стою, – запинаясь, ответил Антон тоже по-немецки, однако не своим голосом. Его произношение явно не осталось незамеченным.

– Ваши документы, пожалуйста, – глаза майстера прищурились, и цепкий взгляд впился в зрачки Антона.

– У меня нет документов.

– Кто вы и где живете ?

– Я русский, – Антон решил, что врать бесполезно, – живу далеко отсюда.

– Остарбайтер?

– Нет.

Полицейский помолчал, еще раз осмотрел Антона с ног до головы, зашел немного сбоку, затем достал из бокового кармана шинели что-то продолговатое на шнурке и громко свистнул. За углом затарахтело, и из-за дома, от которого появился этот унтер-офицер, выехал мотоцикл с коляской. Управлял им солдат в длинном кожаном плаще коричневого цвета, каске и с автоматом на шее.

Мотоцикл подъехал справа, круто развернулся, чтобы стать коляской к тротуару, и остановился. Не спуская глаз с Антона, полицейский подошел к коляске, откинул закрывающий ее полог и велел Антону садиться. Когда тот залез внутрь, на его левом запястье щелкнул браслет наручника и Антон оказался прикованным к металлической скобе на левой стороне коляски. После этого майстер сел позади водителя, что-то коротко сказал ему, и они поехали.

В первое время Антон даже не смотрел по сторонам. Он ощущал себя преступником, застигнутым на месте преступления. В голове его была такая невообразимая каша, что поступающие в мозг зрительные образы не обрабатывались.

Через пару поворотов они подъехали к длинным грудам битого кирпича, из которых торчали остатки стен. Вероятно, всё это еще недавно было двумя или тремя домами, аналогичными тем, что стояли поблизости и пока оставались целыми. На руинах копошились люди в невзрачной серой одежде без ремней. На тротуаре рядом стояли другие – в ремнях и с оружием. Несколько рабочих вытаскивали что-то или кого-то из-под обломков. Проезд был расчищен, но мотоцикл остановился. Оба полицейских сошли с него и, приблизившись к стоящим на тротуаре, закурили. На Антона никто не обращал внимания.

Он огляделся. В домах напротив разрушенного участка улицы, вероятно, недавно были выбиты все стекла. Кое-где их уже вставили, набрав из небольших прямоугольных кусков. В других местах стекло заменяла фанера или картон. Один из домов выгорел изнутри и зиял пустыми провалами. На его стене большими белыми буквами было написано по-немецки: «Могут дрогнуть стены наших городов, но не дрогнут наши сердца!»

Этот завал и эта надпись, едкий запах гари, от которого скоро начало першить в горле и заслезились глаза, и что-то еще, пока неуловимое, но реальное и грозное, лишили Антона всяких остатков надежды на возможность розыгрыша. Он обреченно и окончательно констатировал факт своего нахождения в данный момент в городе времен Второй мировой войны, занятом немцами. Чей это был город, он пока не знал. Какой период войны…

Хотя стоп! Насчет периода войны можно уже и поразмыслить. Значит, так, Такие надписи, что справа на стене, появились никак не раньше сорок второго года, когда немцев начали основательно утюжить англо-американцы. Не писали же это на оккупированных территориях в чужих городах. Значит, это Германия! А поскольку листья падают с деревьев только осенью, то, стало быть, сейчас осень сорок второго, сорок третьего или сорок четвертого года.

Теперь надо искать дополнительную примету, по которой станет возможным уточнить год. Антон стал приглядываться к двум офицерам, остановившимся возле развалин. Когда они повернулись и пошли мимо него дальше, он увидел, как на красной ленточке в петлице одного из них блеснул золотой кружок. Черт возьми, вот и примета! Это была почетная пристежка к ленте Железного креста второго класса. Но ее ввели в начале 1944 года, кажется первого января. Сначала для армии, потом для флота и позже всех для люфтваффе. Значит, сейчас осень 1944 года! Похоже, всё верно.

Подивившись своей способности еще что-то соображать, Антон машинально подсчитал, что его отбросило назад во времени почти на шесть десятилетий и что до его рождения оставалось около двадцати двух лет. Тут он обнаружил в своей правой руке незажженную сигарету и решил, что, пока есть возможность, надо ее побыстрее выкурить. Он сунул сигарету в рот, изогнувшись, вытащил свободной рукой из кармана джинсов зажигалку и задымил. Через несколько минут вернулись полицейские и они поехали дальше.

Впрочем, уже через два квартала мотоцикл свернул в какой-то проезд и въехал в небольшой, замкнутый со всех сторон, двор. В стене слева от проезда была большая двустворчатая входная дверь с какой-то вывеской сбоку и изображением орла со свастикой в когтях над ней. Возле двери на низком широком крыльце в две ступени стоял солдат с карабином. Антона отстегнули от коляски и повели в здание.

В комнате, куда они пришли вдвоем с майстером, находилось два письменных стола, несколько стульев, шкаф и вешалка для одежды типа торшер. На стене над одним из столов висел портрет Гитлера, сидящего на каком-то парапете на фоне гор. «Наверное, в Бергхофе», – подумал Антон. Полицейский, расстегнув ремень, снял шинель, повесил ее на вешалку, а свой кивер спрятал в шкаф. Антон при всем желании ничего такого сделать бы не смог, поскольку ни верхней одежды, ни головного убора на нем не было. Майстер поставил на середину комнаты стул, похлопал по его спинке, предлагая Антону садиться, и размашистым шагом подошел к одному из столов.

– Итак, по порядку, – сказал он, усаживаясь и доставая из ящика стола несколько листов бумаги, – кто, откуда и зачем?

– Я Антон Дворжак, – сказал Антон, решив, что обойдется без отчества.

– Чех, поляк?

– Нет, русский.

Унтер достал из кармана ручку, отвинтил колпачок и потряс ее над полом, как трясут градусник, чтобы сбросить ртутный столбик.

– Где документы? – удаляя с пера невидимые волоски, продолжал спрашивать полицейский.

– Видите ли… – начал было Антон, но в это время в кабинет вошел другой полицейский с погонами вахтмайстера на плечах и в таком же зеленом с голубизной мундире с темно-коричневыми обшлагами и воротником. – Видите ли, я сам не знаю, как здесь оказался.

Второй полицейский, постояв секунду в стороне, вдруг подошел и бесцеремонно вытащил из кармана Антоновой рубашки калькулятор. Посмотрев на кучу кнопок с цифрами и буквами, он передал его старшему по званию. «Сейчас задолбают вопросами», – подумал Антон.

– Что это? – старший, не нажимая кнопок, покрутил калькулятор в руках.

– Счетная машинка. Вместо логарифмической линейки. – «Знают ли они, что такое логарифмическая линейка?» – усомнился Антон.

– Так, ну-ка всё на стол! – скомандовал майстер, отодвигая листки бумаги в сторону. – И это тоже, – указал он на блестевший на левой руке браслет часов.

Через минуту двое полицейских нацистской Германии созерцали, кроме калькулятора «CITIZEN», наручные электронные часы китайской сборки, проездной билет, полтора десятка монет с двуглавыми орлами, гелевую ручку, несколько разноцветных купюр общей суммой 350 рублей, полупустую пачку сигарет «Петр», зажигалку с изображением верблюда на желтом пластмассовом корпусе, пуговицу от одной из рубашек Антона и оказавшуюся в одном кармане с калькулятором и проездным, пластиковую интернет-карту – новую, в целлофане, с еще не стертой защитной краской на строке пин-кода. В заднем кармане оставалась еще какая-то бумажка, но Антон не посчитал нужным ее доставать. Монеты и купюры сразу пошли по рукам, причем майстер, а потом и второй посмотрели банкноты на просвет, догадавшись, что это какие-то деньги. «Сообразительные», – отметил их бывший владелец.

– Откуда это всё у тебя? – спросил старший унтер-офицер, вертя в руках купюру в 100 рублей с изображениями Большого театра и колесницы с квадригой лошадей.

– Это мои деньги. Можно я лучше всё напишу? – попросил Антон.

Майстер, глядя ему в глаза, пододвинул к краю стола несколько листов бумаги, на которых недавно собирался писать сам. Стоявший рядом младший унтер-офицер отнес их на второй стол. Антон придвинулся к нему и взял лежавшую там простую перьевую ручку. «Как же этим раньше пользовались-то?» – с тоской подумал он, посмотрел на полицейских и обмакнул перо в стоявшую на краю стола чернильницу.

– Вы не скажете, какой сейчас год и месяц? – вдруг спросил он.

Старший полицейский, подперев голову рукой, посмотрел на него долгим взглядом и спросил:

– Ну а по вашему мнению, какой?

– Сорок четвертый, – ответил Антон неуверенно.

– Ну так верно! – обрадовался майстер и принялся изучать калькулятор.

Антон снова обмакнул перо, вздохнули начал писать.

«Я, Антон Дворжак, – накорябал он кое-как, стараясь не порвать бумагу пером и вторично решив обойтись без отчества, – родился в 1966 году в русском городе Иркутске». Здесь он всё-таки поставил кляксу и удрученно покосился на свою гелевую ручку, лежавшую на соседнем столе.

– Извините, можно мне писать своим пером? Этим я не умею, – сказал он таким просящим тоном, что самому стало тошно.

Майстер взял его ручку, повертел в руках, снял колпачок и мазнул себя по пальцу. Затем он провел несколько линий на лежащем рядом листке бумаги, хмыкнул и, вернув колпачок на прежнее место, отдал ручку подчиненному, который принес ее Антону.

Минут через пятнадцать полицейские прочли следующее: «Я, Антон Дворжак, родился в 1966 году в русском городе Иркутске. Сейчас мне 36 лет. Час назад я по неизвестной мне причине оказался в вашем городе и вашем времени. – Здесь Антон хотел добавить: „О чем искренне сожалею“, но не добавил. – Я совершенно не знаю, куда попал, но, изучая в свое время историю, понимаю, что сейчас идет Вторая мировая война. – Он чуть было снова не добавил: „И вам тут не до меня“, – но опять решил воздержаться. – Прошу отнестись к моим показаниям очень серьезно, т. к. я могу подтвердить свои слова знанием огромного числа исторических фактов, которые произойдут относительно вашего времени только в будущем»

– А ведь он не похож на психа, Теодор, – сказал майстер, глядя на Антона, но обращаясь к распрямившемуся после прочтения бумаги вахтмайстеру.

– Не похож, герр майстер, – согласился Теодор.

– А когда нормальный человек может написать такое? – спросил майстер и сам же ответил: – Когда он не уважает полицию и в ее лице власть. – И вдруг, вскочив, заорал: – Ты что себе позволяешь?! Ты где находишься? Знает он факты!

– Герр майстер, может, объяснить ему, где он находится? – предложил Теодор.

Старший сел и, несколько успокоившись, снова посмотрел на непонятные предметы на своем столе.

– Это успеем, – уже более спокойно сказал он. – Помнишь, рассказывали, как в Шлезвиге или в Каппельне задержали при проверке документов человека, который тоже нес какую-то несусветную чушь и называл себя не то генералом Людендорфом, не то адмиралом Шеером. Несколько дней не могли о нем ничего узнать. А потом он оказался столяром из Бремена, свихнувшимся при бомбежке. Его дом разнесло у него на глазах, когда он был неподалеку. Все погибли, а он, тронувшись рассудком, ушел как был, без документов, и пешком пришел аж в наши края.

Говоря всё это, майстер не сводил глаз с Антона, вероятно, давая ему понять, что они много чего тут повидали и знают, что к чему.

– Но этот на такого не похож, – добавил он, помолчав.

– Не похож, герр майстер, – снова согласился Теодор. Старший полицейский встал, подошел к двери и, открыв ее, крикнул в коридор: «Оберлейтенант не приходил?» Получив какой-то ответ, он закрыл дверь и сказал:

– Ну ладно, позвоню сам в гестапо. В конце концов, это их дело. На беглого он не похож, на парашютиста вроде тоже. А у сумасшедших таких вещей в карманах не бывает. Да и одет как-то не очень… Давай-ка, Теодор, садись за опись и протокол. Я и так всю ночь на ногах. Взяли его у военно-морской школы сегодня, тринадцатого октября, в семь часов десять минут.

С этими словами майстер достал из шкафа серо-голубую картонную коробку, вытряхнул из нее в корзину у стола какой-то мусор и стал складывать туда вещи Антона. Затем, поставив коробку на второй стол, за которым уселся Теодор, он распорядился:

– Опиши всё. Ну а вы, – обратился он уже к Антону чуть ли неласково, – пойдемте со мной.

Антон, у которого при слове «гестапо» в глазах потемнело, встал как в полусне и поплелся за полицейским. Через две минуты он стоял посреди маленького помещения тюремного типа, а за его спиной скрипуче закрывалась железная дверь.

Антон сел на железную кровать с жиденьким драным матрацем и решил наконец собраться с мыслями.

– Итак, во-первых, что произошло? Либо я оказался в роли подопытного кролика в чьем-то эксперименте, либо стал жертвой какого-то природного катаклизма. В первом случае, если эксперимент продолжается и не вышел из-под контроля экпериментаторов, шанс на возвращение теоретически есть. Как они меня сюда забросили, так могут и вернуть. В случае природного катаклизма рассчитывать на то, что что-то там еще раз щелкнет, но уже в обратном направлении, не приходится. В этом случае остается как-то приспосабливаться и доживать здесь остаток дней.

Последняя мысль просто убивала. Он никогда уже не сможет увидеть родных, не узнает, как окончит школу его дочь. Даже если он выпутается и окажется в безопасности, жить без компьютера, без телевизора, который, правда, лет через десять-пятнадцать должен появиться, не просто скучно, а невыносимо.

Рассуждения Антона, хоть и приобрели некую стройность, всё же были еще размыты и малопродуктивны. Многие фразы он мысленно повторял по нескольку раз просто потому, что не мог окончательно успокоиться и сосредоточиться.

– Черт возьми! Но почему именно сюда? Почему, к примеру, не в Америку или Англию? Конечно, и в этом случае такое свинство подарком не назовешь, но там хотя бы моей жизни не угрожала опасность. Собрали бы ученых, стали бы разбираться. Может, приняли бы за больного и отправили бы в больницу. Здесь же отправят в лучшем случае в концлагерь. Между прочим, попади я в сорок четвертый год к своим, так еще неизвестно, что было бы хуже. Энкавэдэшники тоже особо не стали бы разбираться. Был бы у них через пару часов японским шпионом или абверовским диверсантом с отбитыми почками.

Надо срочно что-то придумать. Антон лег на топчан и укрылся тонким и грязным одеялом. Было дьявольски холодно. Итак, чтобы не попасть в лагерь или сразу к стенке (с них станется), надо как-то доказать, что он говорит правду. Их нужно заинтересовать каким-то таким фактом, о котором простой смертный здесь знать никак не может. Казалось бы, чего проще! Он знает столько такого о дальнейшем развитии событий, что мог бы написать об этом целую книгу. Он знает точную дату окончания войны, ему известна судьба многих германских руководителей. Да и множество конкретных событий, так сказать, местного значения ему тоже известны. Взять, к примеру, потопление «Вильгельма Густлова». Несколько дней назад Антон собирал в Интернете материал по этому эпизоду войны. Да вот только произойдет он через три с половиной месяца, и, значит, сейчас эти его знания не имеют ровно никакого значения. Нужно искать в памяти что-то такое, что свершится завтра или в крайнем случае в течение ближайших дней.

– Начнем с того, что сегодня, если я не ослышался, тринадцатое октября сорок четвертого года. Что происходило в это время? – Антон с полчаса лихорадочно вспоминал всё, что он знал об этом периоде войны. И хотя знал он о войне, нацистах и рейхе гораздо больше среднестатистического обывателя, ничего, что могло быть хоть как-то ему полезно в нынешнем положении, на ум не приходило. Летом, 20 июля, произошло покушение на Гитлера. Вот если бы он попал сюда накануне этого события, то мог бы при умелом применении своих знаний многого добиться. А уж человека, спасшего фюрера, в лагерь не отправили бы. Да и с точки зрения исторической всё было бы не так уж и катастрофично – Гитлер ведь и без него не погиб, и даже почти не пострадал Антон просто воспользовался бы ситуацией и стал после этого кем угодно, но только не простым арестантом без документов и прошлого. Тем более что здесь в почете были оккультные науки, предсказатели и всё такое. Но, увы, это событие, это дурацкое покушение уже прошло, и ничего подобного, во всяком случае осенью сорок четвертого года, больше не намечалось.

О положении на фронтах в это время Антон тоже ничего конкретного вспомнить не мог. На Востоке бои шли, наверное, в Польше, Болгарии и Румынии. На Западе союзники теснили немцев к границам Франции и Италии, но где именно был фронт, он не знал. Даже точную дату начала Арденнской наступательной операции, задуманной Гитлером, он тоже не помнил. Где-то в середине декабря. Да и как этим воспользуешься?

– Что же было в октябре в самой Германии?.. Стоп!

Антон подскочил как ошпаренный и начал лихорадочно расхаживать по камере. Стоп! Стоп! Стоп! Роммель! Вот то, что может его спасти. Антон лихорадочно вспоминал всё связанное с последними днями этого человека. Перед его глазами всплыли несколько страниц из одной книги с цветными фотографиями похорон фельдмаршала. В голове завертелись имена и факты. Герберт! Нет, Манфред – сын Роммеля. Но это сейчас ничего не дает. Об этом надо будет подумать позже. Главное – дата смерти. И Антон знал ее! 14 октября 1944 года. Он не был уверен на все сто процентов, но помнил именно о 14 октября. За день до октябрьских ид. А сегодня тринадцатое. Сегодня Роммель жив, и ни одна собака на свете не знает, что завтра он умрет.

Кроме него!

Ликованию Антона не было предела. Ему даже стало жарко. Даже захотелось шутить. Как там было в фильме – «передайте Мюллеру, что я вспомнил». Впрочем, теперь нужно всё обдумать. Итак, что мы знаем? А знаем мы немало. Знаем мы, например, то, что немцы, за исключением нескольких десятков человек, не узнают еще очень долго. Во всяком случае до конца войны уж точно. Всем им объявят, что их Роммель, их кумир и национальный герой, умер от кровоизлияния в мозг – последствия тяжелого ранения в голову. А ведь это, мягко говоря, не совсем так. А грубо говоря – совсем не так! Но об этом не стоит рассказывать сразу. Это нужно приберечь на будущее. Одно дело предсказать смерть известного человека, и другое – раскрыть государственную тайну.

Еще долго Антон смаковал свое открытие. Потом припоминал всё, что знал о заговоре Штауффенберга. О причастности фон Клюге, который, кстати, тоже умер для всех от кровоизлияния, а на самом деле принял яд, избежав тем самым рояльной струны,

– Интересно, знают ли они о том, что некоторых заговорщиков вешали на струнах? Вряд ли об этом сообщалось в средствах массовой информации. Значит, этот факт – еще один козырь в мою колоду. Пусть проверят и еще раз убедятся, что мне известно такое, о чем сумасшедшему знать никак невозможно. Они меня считают идиотом, а я им докажу обратное. Только бы не напороться на какого-нибудь кретина в черной форме с одной извилиной под фуражкой. Вот бы попался кто-нибудь вроде Мюллера в исполнении Броневого или Шелленберга-Табакова. С этими можно было бы сварить кашу.

Начальник фленсбургского гестапо Иоахим Леопольд Цибелиус недовольно покосился на зазвонивший телефон. Этот первый за сегодня утренний звонок нарушил ход его неторопливых мыслей. Он нехотя снял трубку:

– Цибелиус. Да… Ну?.. Какой псих?.. Где?.. Ну и что? Ладно, я пришлю за ним… Хайль Гитлер.

Он бросил трубку, чертыхнулся и нажал кнопку вызова секретаря. «Черт бы побрал этих полицейских, – подумал он, – привыкли спихивать всякую шваль сюда, дармоеды».

Когда с папкой под мышкой вошел немолодой эсэсовец в круглых очках, как у рейхсфюрера, и в таком же черном, как у шефа, мундире, он нетерпеливым жестом руки подозвал его к столу, забрал папку и велел вызвать Ротманна. Затем, проводив тяжелым взглядом сутулую спину уходящего, встал, потянулся и подошел, скрипя паркетом, к большому окну.

Иоахим Цибелиус, оберштурмбаннфюрер СС, коренастый невысокий человек лет пятидесяти, был старым борцом. Он часто любил повторять, что связал свою жизнь с национал-социализмом в самые трудные для движения дни в двадцать четвертом году. Фюрер в это время томился в тюрьме крепости Ландсберг, а Геринг вынужден был эмигрировать. Трудными, правда, эти дни были тогда для кого угодно, только не для нацистов. После провала их скоротечного и какого-то сумбурного мятежа последовал блестяще проведенный Гитлером судебный процесс, на котором он лично защищал самого себя и свою партию. Эти двадцать четыре дня в старом здании мюнхенского пехотного училища на Блютенбургштрассе, где начали судить государственных преступников, а закончили – политических деятелей и патриотов новой Германии, были днями настоящего триумфа. Если о баварских мятежниках до этого мало кто знал, то после суда они стали известны всему миру. Получив смехотворный срок, Гитлер наслаждался всеобщим вниманием и творческим подъемом в комфортабельной, всегда уставленной цветами камере с громадным зарешеченным окном. Там он диктовал свою «Четыре года борьбы с ложью, тупостью и трусостью», ставшую позже просто «Моей борьбой», а тем временем в партию хлынули новые члены, вместе с которыми попал туда и Цибелиус.

Он, проливавший кровь в битвах с Антантой, после позорного мира был уволен из армии, как и сотни тысяч других. На поношенном кителе оберлейтенанта артиллерии в память о войне остались Железные кресты обоих классов и Галлиполийская звезда за оборону Дарданелл в 1915 году. Этот турецкий орден Железного Полумесяца, полученный им из рук самого Мустафы Кемаля, он заслужил при штабе генерала фон Сандерса, руководившего турецкими войсками на побережье у Чанак-Кале. Они таки заставили тогда англичан и австрало-новозеландцев убраться из пролива со всеми своими кораблями. Но славные дни империи миновали. Наступили дни позора республики, униженной всеми, кем только можно. Потолкавшись несколько лет в рядах «Стального шлема», он прочитал как-то 25 пунктов программы Адольфа Гитлера, о котором шумели тогда все газеты, и принял их все до единого, как говорится, душой и телом. Выйдя из «шлема», он вступил в НСДАП и в ее штурмовые батальоны, а через год был зачислен в особый охранный отряд в одном из штурмбанов СА. Из этих отрядов и сложились в конечном итоге СС.

Цибелиус никогда особенно не проявлял служебного рвения. Он любил поратовать за великую Германию, поразглагольствовать о ее будущем, но активно бороться за это будущее не спешил. Он вообще был человеком с ленцой, постоянно занятым прежде всего поисками личной выгоды. Может, поэтому за двадцать лет, начав службу в СС как бывший и заслуженный офицер кайзеровской армии сразу со звания унтерштурмфюрера, он не сильно продвинулся в чинах, не дотянув к пятидесяти годам до ранга полковника. Его деятельность до войны была малоинтересна. Частые перемещения с места на место, ни на одном из которых он не достигал успеха, но и не допускал особых провалов. Перед войной его перевели в СД, и в составе этой службы он прибыл в оккупированную Польшу. Будучи в тот момент штурмбаннфюрером СС, он возглавил одну из айнзатцгрупп: жег синагоги, уничтожал университетскую профессуру, в общем, всего понемногу и, как всегда, без особых успехов. Затем была Франция. Потом Греция и Югославия. Во все эти страны Цибелиус приезжал со своей командой позади продвигающихся войск и тем не менее заслужил-таки орла на черно-белую ленточку Железного креста 2-го класса.

В 1941 году он прибыл в Советский Союз. Отправлял в Германию скот, выявлял коммунистов и евреев. Однажды, в первую зиму, потеряв всякую бдительность, его подвыпившая команда попала в засаду. Почти всех перебили, а самого Цибелиуса ранило в ногу и оглушило гранатой. Он заполз под машину и прикинулся мертвым, а поскольку был в простом мужицком тулупе, партизаны не обратили на него особого внимания, обыскивая тех, кто выделялся погонами и петлицами. Правда, кто-то стащил с него меховые сапоги. К тому времени, когда его вытащили подоспевшие через час эсэсовцы, он уже потерял достаточно крови и приморозил пальцы ног.

Цибелиуса отправили в тыловой госпиталь, где он после курса лечения упросил главного врача дать ему направление в Германию для долечивания. Больше в Россию он уже не поехал. Поныв везде, где можно, о своем пошатнувшемся здоровье и больных ногах, он был переведен в штат управления лагерей. Поработав заместителем коменданта во Флоссенбурге, а затем в Бухенвальде, он с повышением звания до оберштурмбаннфюрера СС был назначен комендантом одного из филиалов Берген-Бельзена. Здесь, к своему полному удовлетворению, Иоахим Цибелиус закрепился надолго.

Однажды, весной сорок третьего, к нему в Берген-Бельзен – концентрационный лагерь, располагавшийся на полпути между Ганновером и Гамбургом, – попал некий Юрген Ларсен по прозвищу Крокус. До ареста он был владельцем небольшой медальерной мастерской в Штутгарте. С началом войны его фирма полностью перешла на производство военных значков, погонных звездочек, алюминиевых орлов для фуражек и прочей военной бижутерии. Не имея собственной лицензии от Президенц-канцелярии, фирма «Ларсен и Ко» работала в качестве филиала известной мастерской Фрица Циммермана. Однако эта деятельность наполовину немца, наполовину скандинава, а Цибелиус был уверен, что на третью половину и еврея, была не единственной для Ларсена. И возможно даже, не основной. Однажды он попал в поле зрения КРИПО, как клиент черного рынка. Его следы зафиксировали в Берлине, Лейпциге и Дрездене. Понятно, что специализировался ювелир Ларсен не на тряпье и консервах, а на драгоценностях. Сдал его на допросе один из бывших подельников. Влиятельного заступника не оказалось, и ювелир был осужден на пять лет лагеря. Его мастерскую прибрал, как водится в таких случаях, хозяйственный департамент СС, в ведении которого еще до войны находилось, к примеру, чуть ли не всё производство фарфора в рейхе.

В лагере Ларсен сразу столкнулся с Цибелиусом, живо интересовавшимся теми из своих подопечных, кто мог быть при деньгах или иметь состоятельных родственников. Папа Циба, как за глаза называли Цибелиуса рапортфюреры, блокфюреры и прочий унтерский персонал охраны, прекрасно понимал, что у этого ювелира просто не могли не остаться золото и камни. Они ждут его где-то в потаенном месте, и если дождутся, то обеспечат старость этого пройдохи. А у него, оберштурмбаннфюрера СС Иоахима Цибелиуса, кроме денег да кое-какой недвижимости, ни черта не накоплено. Недвижимость, когда с неба падают бомбы, не очень надежное средство вложения капитала. К тому же от нее мало толку, если требуется срочно уносить ноги. И, что бывает с немецкими деньгами в трудные для государства времена, он прекрасно помнил. А здоровье уже совсем не то. Простатит и гипертония были далеко не единственными напоминаниями о приближающейся старости. Но главное – он вторично не переживет краха. В первый раз он был молод и зол, а теперь, если снова всё пойдет прахом, ему уже не дождаться очередного возрождения. Да и будет ли оно после всего, что они наворотили? Нет, надо было всерьез позаботиться о надвигающейся старости и подстраховаться на случай преждевременного крушения «тысячелетнего рейха».

Он устроил Ларсена старшим писарем, подняв на самую вершину иерархической лестницы, которая существовала и среди заключенных. Ювелир имел хороший почерк, умел великолепно рисовать, и комендант лагеря отвел ему отдельное помещение не только для работы, но и для жилья. Оно располагалось в том же здании, что и служебная квартира лагерфюрера. Хромой от природы, Ларсен носил на левой ноге ортопедический ботинок и не мог быть полезен в другом месте более, чем здесь.

Цибелиус уже в первый месяц несколько раз заходил в комнату Крокуса и от нечего делать разговаривал с ним о том и о сем, при этом и то и се касалось драгоценных камней и металлов. Коменданта интересовали цены, возможность купить и продать, качество и гарантии этого качества. Он расспрашивал об истории черного рынка и существующих на нем правилах. И Ларсен, с первой же беседы поняв, что нужно коменданту, удовлетворял его любопытство в той мере, в какой считал это необходимым.

Он рассказывал лагерфюреру о знаменитых камнях, которые видел сам или хорошо знал. При этом Ларсен отмечал неподдельный интерес и даже наблюдал блеск в глазах своего грубого и жестокого собеседника.

– Вы знаете, герр лагерфюрер, что такое правильно расколоть алмаз на части? О, такую операцию с дорогими камнями могут делать лишь несколько человек в мире! Одним точным ударом после месяцев кропотливой подготовки и раздумий. Подведет рука, и камень погублен вместе с карьерой ювелира.

Когда же речь заходила о конкретных камнях, Ларсен говорил о них так, будто они с Цибелиусом находились в музее и камни сверкали прямо перед ними. Алмазы Минас, Регент, Нассак, Рубин Черного принца…

– А вот наши великолепные экземпляры, хранящиеся в дрезденском «Зеленом своде», – алмазы Белый, Желтый и Зеленый Дрездены. Белый Дрезден, например (он же Белый Саксонец), был приобретен Августом Вторым Сильным, курфюрстом Саксонским, в самом начале XVIII века за один миллион талеров. Великолепный алмаз белого цвета в 50 каратов! А Зеленый Дрезден имеет изумительный яблочно-зеленый цвет и высшую степень прозрачности. Он весит 41 карат. А у Желтого Дрездена в 38 каратов есть три младших брата такого же желтоватого оттенка, но меньших размеров,

Цибелиуса интересовали даже способы огранки камней, и он слушал о кабошонах, бриолетах, маркизах, розах и всевозможных звездах, как будто сам уже собирался бросить всё к чертовой матери и стать ювелиром.

Однажды Цибелиус, зайдя в каморку Ларсена, спросил его напрямую, сможет ли он, получив на несколько дней вольную, обратить некоторую сумму денег в подходящий камень. Готовый к такому вопросу Крокус сказал, что необходима предварительная подготовка. Ему нужно кое с кем списаться. Купить в рейхе на черном рынке хороший камень не так просто. Особенно сейчас. Для этого нужны очень хорошие связи и доверительные отношения. А почему бы лагерфюреру не обратиться в официальную ювелирную фирму?

Цибелиус не стал объяснять лагерному писарю, что все официальные ювелиры давно сотрудничают с гестапо или КРИПО, а неофициальные метут улицы или кормят вшей в лагерных бараках. Не стал потому, что тот прекрасно и сам всё это знал и своим вопросом лишь намекал, что понимает, о чем идет речь. Комендант предложил Крокусу написать нужные письма, доставку которых брал на себя. Ориентироваться следовало на Гамбург как самый близкий к Берген-Бельзену крупный город.

Устроить заключенному отлучку из лагеря на несколько дней не было большой проблемой. Этого, конечно, не следовало делать в отношении политических, а также тех, кто совершал или пытался совершить побег или был осужден повторно. Сейчас, когда Теодор Эйкс давно уже не инспектировал немецкие лагеря, да и вообще был полгода как мертв, можно было при некоторых связях договориться и об освобождении нужного человека, если он не еврей, – после Ванзейского совещания в январе 1942 года, на котором присутствовал и Цибелиус, еврейский вопрос был решен так называемым «окончательным решением», и на нем был поставлен крест.

Как-то в сентябре Ларсен поведал Цибелиусу о появлении в Нюрнберге неплохого камня, который при наличии определенных гарантий могут доставить в Шверин. Гамбург тогда отпадал по причине довольно жесткого карантина – в конце июля больше половины города было обращено в руины англо-американцами. Что же касается гарантий, то он, Крокус, брал их на себя.

Шверин так Шверин. На сто километров дальше, ну да ладно. Папа Циба выписал ему командировку на пять дней и снабдил необходимыми бумагами. В них значилось, что Юрген Ларсен командируется по хозяйственной надобности, связанной с производственной деятельностью лагеря Берген-Бельзен, в город Шверин. Если после такого-то числа он будет задержан органами правопорядка вне пределов лагеря, его следовало доставить к месту постоянного заключения либо известить лагерную администрацию. Бежать с такими документами он никуда не мог, да и от добра, как говорится, добра не ищут. К тому же Цибелиус знал адреса всех близких родственников Ларсена, занесенные в его личное дело. По адресам или с помощью проживающих там родных ловили многих из тех немногих, кому удавалось совершить побег.

Через два дня Цибелиус получил телеграмму следующего содержания: «Клаус приедет 12-го числа дней на пять-шесть. Дядя Фриц». Это означало, что нужно немедленно перевести 12 560 рейхсмарок на заранее условленный счет некоей фирмы в Берлине. Подпись «Дядя Дитрих» означала бы другой счет в другом месте. Таким образом ими было зашифровано восемь различных мест для перечисления денег. Разумеется, перевод нужно было сделать через подставное лицо.

Еще через два дня Цибелиус держал в руках небольшой бриллиант в пять каратов весом. Он был немного желтоват и имел множество мелких граней на слегка продолговатой по форме поверхности.

– Это что, стоит таких денег? – несколько разочарованно спросил оберштурмбаннфюрер стоящего рядом Ларсена.

– Он стоит много больше, – поспешил тот уверить клиента, – это огранка под звезду Кэра, 25 граней на коронке, 49 на павильоне, итого 74 грани. Эту огранку называют еще старой американской.

– Да плевать, как там ее называют, – пробурчал Цибелиус. – Смотри, если окажется, что я переплатил, – тебе не поздоровится.

Он завернул камушек в бумажку и спрятал в нагрудном кармане кителя. Сегодня же он покажет эту стекляшку одному бывшему ювелиру из 7-го барака, которого разыскал еще месяц тому назад, просматривая личные дела заключенных. «Друг друга они не знают, – думал Цибелиус, – вот и посмотрим, что это за американская звезда, или как ее там»,

– В начале октября в Бремене, а это совсем рядом, может появиться великолепный камень… – начал Ларсен, но Цибелиус не дал ему закончить:

– Ладно, об этом потом. Займись-ка лучше делом. Тут работы накопилось до потолка. Между прочим, твоей работы. Я зайду вечером.

Он вышел на аппельплац и велел одному из подбежавших шарфюреров немедленно привести к нему заключенного номер 156773 из 7-го барака. Минут через десять привели старика в полосатой куртке и такой же сине-белой шапочке, напоминавшей покроем поварской колпак. Цибелиус отпустил охрану и, когда они остались одни на плацу, показал старику свое приобретение. Бывший ювелир дрожащими пальцами взял маленький алмаз и стал рассматривать его, то прикрывая от солнца рукой, то на просвет.

– Хороший бриллиант, герр комендант, – наконец сказал он. – Почти чистой воды, огранка Кэр. Если не ошибаюсь – пять каратов.

– Что значит «почти чистой воды»? Сколько за него дадут? – спросил Цибелиус.

– Я с тридцать четвертого года в лагерях, герр комендант. Весной тридцать четвертого я заплатил бы за него двенадцать тысяч марок, но стоил он тогда не меньше четырнадцати.

Цибелиус забрал у старика бриллиант и велел ему возвращаться туда, откуда его привели. Он успокоился. Начало положено. Этот пройдоха Ларсен не посмел его обмануть. Конечно, он тоже погрел на этом руки, но такова уж их жидовская натура.

На следующий день он, зайдя в комнату, где работали жил Крокус, уселся на один из двух стульев и спросил:

– Что там еще за камень, о котором ты говорил вчера?

– О, это великолепный камень, герр комендант! – произнес писарь, распрямляя спину и кладя перо на стол. – Рубин. Седьмая кровь Дожа, так его называют. Работа венецианских ювелиров. Занесен в лондонский каталог еще до той войны.

– Почему седьмая ? А где первые шесть ?

– Других, насколько я знаю, нет, – пожал плечами ювелир. – Просто это название связано с какой-то историей или легендой…

– Ладно, плевать. Что стоит?

– В Шверине мне говорили о сумме в 35 тысяч марок.

– Когда его привезут?

– Числа второго или третьего. Но первого надо быть уже там: есть и другие желающие.

– Ладно, посмотрим, Время еще есть. Стоящий, говоришь, камень?

– Да. Такие попадаются сейчас нечасто. Совсем нечасто.

«Есть и другие желающие, – вспоминал Цибелиус слова ювелира, сидя в своей служебной квартире, располагавшейся в главном административном здании лагеря прямо над центральными воротами. – Кто-то еще скупает камушки. А кто может скупать их на черном рынке? Только тот, кто не хочет засветиться. Банкирам и промышленникам это ни к чему. Всякие круппы, порше и мессершмиты могут себе позволить покупать цацки и брюлики открыто. А вот офицер СС, обращающий рейхсмарки в портативные ценности, с мешочком которых можно неплохо устроиться в любой стране, где нет большевиков, моментально вызовет подозрение – а не хочешь ли ты, сволочь, смыться? Значит, кто-то уже не верит в победу…»

Через две недели Цибелиус стал обладателем действительно чудесного камня. Это был рубин цвета венозной крови. Он имел форму свисающей капли и действительно походил на готовую сорваться каплю живой крови. Бриолет с пятьюдесятью восемью треугольными гранями. Такую огранку, как рассказывал гордый своей работой Ларсен, применяли в основном для алмазов самой чистой воды, не имеющих ни единого порока. Эта огранка – настоящее открытие французских ювелиров. Она позволяла показать всю глубину, чистоту цвета и беспорочность царственного минерала. И никакая оправа уже не могла добавить красоты этому абсолютному совершенству.

Цибелиус без конца дышал на камень и протирал его мягкой тряпочкой, чтобы убрать свои же отпечатки пальцев. Он то подносил его к самым глазам, то удалял на расстояние вытянутой руки. Какой чистый, глубокий, магический цвет, думал он. Не то что тот, первый, у которого даже нет своего имени.

– Сегодня можешь отдыхать. Я пришлю тебе бутылку шнапса. Только не шляйся по лагерю, – сказал явно довольный Цибелиус, пряча завернутый в тряпочку рубин в карман.

Их сотрудничество продолжалось почти год. Цибелиус постепенно превращал свою недвижимость в деньги, а те в камни, которые Ларсен привозил из Шверина, Ганновера, Бремена и даже из Дрездена в каблуке своего ортопедического ботинка. Этот ботинок с тайником, добраться до которого можно было только оторвав каждый раз тщательно приклеиваемую стельку, был таким, что в нем Ларсен хромал еще сильнее, чем без него. На такого, явно непригодного для фронта калеку, гораздо меньше внимания обращали и полиция, и военная жандармерия.

Сотрудничеством всё это можно было назвать уже потому, что один получал что хотел, а другой раз, а то и два в месяц уезжал из лагеря на несколько дней и жил почти как свободный человек. Да и в лагере его жизнь была не намного сложнее жизни какого-нибудь затюканного охранника. Он хоть по ночам нормально спал, а не торчал на вышке в дождь и метель.

Что касается Цибелиуса, то свой клад – темно-синий меточек с затягивающимся шнурком-кулиской – он хранил в квартире своей старшей сестры. Она овдовела еще в ту войну и жила с тех пор совершенно одна в небольшом городке Альсдорфе на самом западе Вестфалии. Там у Цибелиуса был тайник, известный ему одному, в котором он и держал свой мешочек. Он приезжал к сестре примерно раз в два месяца и привозил свои очередные приобретения. Он выпроваживал совсем поглупевшую в последнее время Барбару к соседям или за покупками и, достав из тайника мешок, высыпал его содержимое, извлекал каждый камень из папиросной бумаги и раскладывал их на столе у окна. К ним он добавлял новые и наслаждался двойным огнем бриллиантов, таинственными метаморфозами света в зелено-голубых изумрудах или вечно не гаснущим холодным пламенем темных рубинов. Потом он снова заворачивал каждый камень в отдельный листок папиросной бумаги и прятал в своем тайнике под подоконником.

Одного боялся Цибелиус: бомбы падали всё чаще. Стало доставаться и небольшим городкам вроде Альсдорфа. Не дай бог, попадет в этот дом и вместе с сестрой, на которую ему было, по большому счету, наплевать, завалит и его надежду на спокойную старость.

И вдруг, в августе 1944 года, Цибелиуса неожиданно вызвали в Берлин и велели по возвращении в Берген-Бельзен сдать дела новому начальнику лагеря. После этого ему надлежало прибыть в распоряжение департамента личного состава СС для получения нового назначения.

Собирая камни, он изрядно запустил работу, снизив показатели вверенного ему хозяйства. Были на него и жалобы. В эти августовские дни по всей стране выявляли заговорщиков и тех, кто им сочувствовал. Заодно мели и тех, кто не справлялся с работой. Многих отправляли на фронт, многих просто меняли местами, тасуя, как карточную колоду. Людей не хватало.

Вернувшись в лагерь, Цибелиус пришел к Ларсену и молча поставил на стол бутылку коньяка. Он был, как всегда, в черном мундире, рубашке цвета табако и съехавшем куда-то под низ живота поясном ремне с кобурой. Его расстегнутый галстук болтался на золотой заколке в виде маленького имперского орла. Повязку со свастикой в лагере он не носил.

Ювелир достал из шкафчика стаканчик, а когда комендант жестом дал понять, что нужен и второй, поставил рядом второй.

– Меня переводят в другое место, – сказал лагерфюрер, выпив налитую до краев рюмку. – Но я позабочусь о тебе. Душно здесь, – сказал он, немного помолчав, – пойдем пройдемся. Нужно поговорить. – И, оставив почти полную бутылку на столе, направился к выходу.

Они спустились вниз и сразу оказались у раскрытых центральных ворот. Под конвоем охраны возвращалась покрытая белой пылью группа заключенных, мостивших неподалеку от лагеря площадку под зенитную батарею. Солнце уже садилось, но было душно, как перед дождем. Прыгая под ногами, щебетали птицы. Двое сомлевших часовых у ворот, увидев коменданта, подтянулись. Цибелиус, засунув руки в карманы галифе, не спеша вышел за ворота. Следом хромал Ларсен. В лагере он не носил свой ботинок с тайником – его следовало беречь для дела, – поэтому хромал не так сильно. Захмелев после полной рюмки, он что-то говорил коменданту о каких-то списках. Они отошли на несколько шагов от ворот, и Ларсен, прикрыв глаза рукой, посмотрел на закатное солнце. Рассуждая о предстоящей грозе, приближение которой он ощущал ломотой в костях, он прошел еще немного вперед. В это время Цибелиус достал из кобуры парабеллум и, не вынимая левую руку из штанов, поднял правую и выстрелил Ларсену в затылок. Затем он подошел к уткнувшемуся лицом в щебенку ювелиру и смотрел, как из-под его головы вытекает а тут же впитывается в щебень струя темной крови. Солнце уже не освещало это место, и она не имела никакого сходства с цветом Седьмой крови Дожа.

Цибелиус повернулся и пошел назад к воротам. Проходя мимо насторожившихся часовых, он, засовывая пистолет в кобуру и так и не вынув левую руку из кармана галифе, сказал, не глядя на них:

– Он вышел без разрешения за территорию. Нужно будет искать нового старшего писаря.

Цибелиус стоял у окна. Он был, как обычно, в черном мундире с красной повязкой на рукаве. В последнее время этот тип униформы вышел из моды. Тыловые эсэсовцы, служившие в многочисленных департаментах центрального аппарата и отделах имперской безопасности, предпочитали серую униформу армейского образца. В ней они не отличались от фронтовиков из грозных войск СС, к которым в общем-то не имели никакого отношения. Но шеф фленсбургского гестапо не собирался примазываться к кому бы то ни было. Он так же демонстративно носил не белую рубашку, а тоже уже вышедшую из моды коричневую. Такие в начале тридцатых носили постоянно, а теперь только по партийным юбилеям, да и то всё реже и реже.

Над его старым Железным крестом первого класса всегда блестел золотой партийный значок, полагавшийся первым ста тысячам членам партии. В петлице из-под черно-белой ленты с пристежкой высовывалась красная ленточка медали за Восточную кампанию. На правом нагрудном кармане – та самая Галлиполийская звезда, красная, пятиконечная, совсем как у большевиков. Она была изготовлена по частному заказу известным берлинским ювелиром и выглядела очень эффектно. И наконец, ветеранский шеврон из серебристого галуна, пришитый над правым локтем, завершал список основных регалий оберштурмбаннфюрера.

Впрочем, следовало бы упомянуть еще об одном предмете: на толстом безымянном пальце левой руки Цибелиуса черненым серебром поблескивало тонкое кольцо «мертвой головы». Это была личная награда рейхсфюрера, ценившаяся среди эсэсовцев очень высоко. Как раз несколько дней назад Гиммлер распорядился прекратить выпуск новых колец до окончания войны. Слишком мало осталось в рейхе серебра, последние крохи которого шли на обрамление Рыцарских Железных крестов. На кресты первого класса давно уже шел посеребренный цинк, а рамки второклассников и вовсе штамповали без дополнительного покрытия из альпака или так называемого «немецкого серебра», благородного металла в котором было не больше, чем в ржавой ручной гранате. В кабинет вошел офицер СС в сером кителе.

– Вот что, Ротманн, – не отворачиваясь от окна, сказал Цибелиус, – пошлите кого-нибудь… или нет, лучше сами поезжайте в 3-й участок. Полицейские опять хотят кого-то нам сплавить. Не то марсианина, не то… Короче, разберитесь на месте. Нашли они там у него что-то в карманах. Если это очередной псих или беглый, нечего его сюда тащить. Пускай сами с ним валандаются.

«Дармоеды, – продолжил он свою мысль, когда подчиненный ушел, – половину на фронт. Особенно этих полицейских и бездарей из магистрата. В округе 30 тысяч пленных и остарбайтеров, а они не могут своевременно расчищать улицы…»

Когда часа через полтора Антона снова привели в кабинет полицейского майстера, он увидел там, кроме своих старых знакомых, офицера в сером плаще. Из-под воротника плаща был виден черный воротник к ителя с эсэсовскими петлицами. Офицер стоял у стола, держа в одной руке картонную коробку голубоватого цвета, а в другой что-то из ее содержимого. Увидев Антона, он поставил коробку на стол и подошел к нему.

– Этот?

– Он самый, – ответил майстер.

– Как вас зовут и кто вы ? – обратился незнакомец к Антону.

– Дворжак. Антон Дворжак. Я из России. Я попал сюда случайно…

– Ладно, я его забираю. Протокол составляли?

– Да, вот протокол, вот опись найденного при обыске. Я всё положил сюда же, – сказал майстер.

– Я забираю всё. Будем считать, что вы передали его нам сразу в момент ареста. Ну, пошли, – сказал уже Антону офицер в плаще и, взяв из рук майстера коробку, вышел первым.

На этот раз они ехали в машине. Это был черный автомобиль с откидным серо-зеленым брезентовым верхом. Эсэсовец сам сел за руль, положив коробку на свободное пассажирское сиденье справа, а Антону велел садиться сзади. Там его поджидал здоровенный солдат с автоматом на коленях.

Здание, куда они приехали, выходило фасадом на небольшую тихую улицу. В нем было три этажа. Войдя в вестибюль, офицер стал подниматься по лестнице, а громила с автоматом повел Антона вниз. Его заперли в камере, мало отличавшейся от той, где он только что побывал.

«Ну вот я и в гестапо», – подумал Антон, усевшись на единственный предмет, который был в камере, – деревянный топчан, застеленный одеялом. Впрочем, нет – в маленькой нише у двери находились еще унитаз и умывальник.

Немного посидев и почувствовав, что совсем замерзает, Дворжак снял с топчана одеяло, под которым оказалось что-то напоминающее очень тонкий спортивный мат, и, закутавшись, стал ждать.

За столом сидел тот же худощавый человек лет тридцати, в сером с черным воротником мундире. Его правая бровь была рассечена шрамом. По четырем звездочкам в левой петлице Антон машинально отметил – штурмбаннфюрер. На складке левого кармана был пристегнут Железный крест первого класса. Сбоку и чуть ниже – пехотный штурмовой знак и серебряный значок за ранение. На левом рукаве над эсэсовским орлом виднелся почетный щит, но Антон пока не мог разглядеть, какой именно.

Человек за столом о чем-то негромко говорил по телефону и был, как показалось Антону, напряжен. Дворжаку удавалось уловить лишь короткие «да» и «конечно». «Говорит с начальством», – подумал он. Антон и приведший его солдат-охранник продолжали стоять, ожидая. Наконец штурмбаннфюрер положил трубку и некоторое время в задумчивости рассматривал что-то на столе, постукивая по нему пальцами правой руки. Неожиданно он едва заметным кивком указал на стоящий возле стола стул, после чего солдат подтолкнул Антона в нужном направлении и, надавив рукой на плечо, заставил сесть. Еще одно чуть заметное движение головой, и солдат, щелкнув каблуками, повернулся и вышел, тихонько притворив за собой дверь.

Эсэсовец встал из-за стола и, подойдя к окну, отдернул тяжелую штору. Сразу стало светлее, и можно было лучше разглядеть друг друга. Впрочем, разглядывать стал хозяин кабинета. Антон же от его пристального и одновременно задумчивого взгляда сжался и опустил глаза. Учитывая всё то, что он знал о гестапо, ничего хорошего ждать не приходилось. Та надежда, которую он возлагал на свой план, разработанный еще в полицейском участке, таяла. Ему уже казалось наивным рассчитывать на то, что его здесь вообще станут слушать.

Эсэсовец смотрел на Антона, погруженный в свои мысли, вероятно, не отойдя еще от телефонного разговора. «Ну и что мне с тобой делать?» – говорил его взгляд. Затем он повернулся, обошел свой письменный стол и, сев на стул с высокой спинкой, стал рассматривать какие-то бумаги.

Лишь взглянув на содержимое серо-голубой коробки, показанной ему в полицейском участке, Ротманн понял, что этого человека надо без лишних слов забирать с собой. Странные деньги и какие-то непонятные карточки могли попасть сюда только из-за границы. Нигде в Германии такие предметы не имели хождения. Что же касается границы, то вот она – десять километров, и Дания. Правда, там немецкие оккупационные власти и пограничные заставы, ..

Уже там, в участке, Ротманн решил не привлекать к этому делу лишних людей и по возможности отсечь тех, кто уже с ним соприкоснулся. Прочитав объяснение задержанного, он понял, что тот просто валяет дурака. Но валяет как-то необычно. Ему стало интересно, чем это кончится. «Кроме вас, кто-нибудь еще видел эти предметы?» – спросил он тогда полицейских и, получив отрицательный ответ, настоятельно попросил никому о них не рассказывать, Когда же он впервые посмотрел на задержанного и услышал его голос, то растерянный вид, явно не датский акцент и полное отсутствие документов у этого странно одетого человека еще более укрепили его уверенность в том, что всё это очень необычно. Во всяком случае ни о чем подобном он никогда не слышал и сам ни с чем таким не сталкивался,

– Так вы русский? – спросил он наконец арестованного.

– Да.

– Часом, не родственник известного чешского композитора?

Вспомнив известный анекдот, Антон чуть было не ответил: «Даже не однофамилец».

– Нет, нет, Но имя действительно получил в память о нем.

Так получилось, что мать Антона и вправду имела чешские корни, но по странному стечению обстоятельств фамилию Дворжак носил его отец, коренной русак с Волги. Тем не менее они оба были очень музыкальны и назвали сына в честь Антонина Дворжака. «А ведь теперь получается, что мой знаменитый двойной тезка умер всего сорок лет назад», – отметил про себя Антон.

– Когда и как оказались в Германии? – продолжил допрос Ротманн.

– Сегодня утром.

– Да? И каким же образом?

– Я не могу ответить на этот вопрос… господин штурмбаннфюрер, – помедлив, добавил Антон. – Я просто сам этого не понимаю. Я пытался объяснить это тем… господам, – Антон кивнул на листки бумаги, лежащие на столе. – Там в бумагах, вероятно, записано…

– Тут много чего записано, но, раз уж вы здесь, потрудитесь отвечать. – Ротманн некоторое время помолчал, что-то читая, и вдруг неожиданно спросил: – Чем вы занимались до войны?

– Я… – начал было Антон и сразу осекся. Он хотел быть предельно правдивым и честно рассказать всё. В конце концов, он ведь не был пойманным разведчиком и даже вообще не служил в данный момент в армии. Он не знал и не скрывал никаких секретов. Ему не нужно было геройски запираться, сочинять небылицы, выгораживая своих товарищей. Но ответить правдиво на элементарный вопрос «Чем вы занимались до войны?» он просто не мог. Для этого пришлось бы напомнить этому эсэсовцу, что он до войны вообще еще не был. Что он родился на свет только спустя двадцать один год после окончания этой войны.

– Я школьный учитель, – сказал Антон.

– Что и где преподавали?

– Немецкий язык в русской школе.

Штурмбаннфюрер вернулся за стол и снова стал читать полицейский протокол. Затем он еще раз просмотрел листок с показаниями Антона, после чего взглянул на арестованного, и взгляд его говорил: «Ну нельзя же быть идиотом до такой степени». Антон же тем временем смог наконец разглядеть его знак на левом рукаве. Это был фигурный щит из белого металла со скрещенными мечами в нижней части, над которыми было написано слово «DEMJANSK». Сверху находился орел со свастикой. Демянский щит. Значит, этот штурмбаннфюрер воевал в России. Там в начале сорок второго стотысячная немецкая группировка надолго попала в окружение под городом Демянском. Это Антон знал достаточно хорошо еще и потому, что читал в свое время с огромным интересом книгу Бруно Винцера «Солдат трех армий».

– И всё же, кто вы? – оторвавшись от своих мыслей, сказал наконец Ротманн. – Какую цель преследуете? На что рассчитываете? На то, что вам здесь поверят? – он потряс перед ним листком с показаниями. – Но здесь, – Ротманн сделал ударение на слове «здесь», – не верят даже очень правдивым историям. А уж в ваши-то бредни… Я понимаю, – продолжил он после небольшой паузы, – что предметы, найденные при вас, несколько усложняют всё дело. Они сбивают с толку, и с ними мы будем еще разбираться. Но поверить в то, что вы гость из будущего, как вы это пишете… Согласитесь, для этого нужны доказательства. И очень веские доказательства. И даже если вы их предоставите, я вам всё равно не поверю. Так что давайте говорить правду.

– А если я все же дам вам одно из таких доказательств, – сказал Антон, вдруг напрягшись, как игрок, собравшийся пустить в ход свой единственный козырь, – которое просто нельзя будет объяснить иначе, как поверить в мою историю?

– Что ж, дайте, – усмехнулся эсэсовец, – а потом мы будем делать выводы. Но не советую морочить мне голову. – Он наклонился к Антону, пристально глядя ему в глаза. – Не думайте, что я буду возиться с вами бесконечно. Итак, я слушаю.

– Хорошо, я постараюсь. – Антон собрался с мыслями и стал молить бога о том, чтобы в его расчетах не было ошибки. – Но сначала скажите мне, что вам известно о фельдмаршале Роммеле? – спросил он извиняющимся голосом и, увидев удивленный взгляд эсэсовца, поспешно добавил: – Я хотел сказать, что вам известно о его нынешнем состоянии? Он жив?

– Насколько я знаю – да. Во всяком случае о его смерти ничего не сообщалось, – снисходительно, как бы приняв условия игры, ответил Ротманн.

– Это очень хорошо! – У Антона отлегло от сердца. Теперь даже если он ошибся с точной датой, то уж месяц-то он помнил наверняка. А это значило, что несчастному фельдмаршалу в любом случае оставалось недолго. – И второй вопрос: сегодня тринадцатое октября 1944 года?

Когда штурмбаннфюрер кивнул, Антон медленно выложил свой козырь на стол.

– Так вот завтра, то есть четырнадцатого октября, генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель умрет от кровоизлияния в мозг. Во всяком случае так сообщат по вашему радио и в газетах.

Возникла пауза, в течение которой оба смотрели друг на друга. Ротманн, ожидавший чего угодно, только не такой ошеломляющей конкретики, был немного ошарашен. «Нет, он точно сумасшедший», – подумал штурмбаннфюрер. Однако Антон поспешил прервать паузу и быстро заговорил:

– Вы можете сейчас же навести справки о состоянии здоровья фельдмаршала и убедиться, что ему ничто не угрожает. Если я ничего не напутал с датами, то Роммель сейчас находится в своем доме под Ульмом в кругу семьи. После серьезного ранения, полученного им за несколько дней до покушения на фюрера, он вполне оправился и даже готов приступить к своим служебным обязанностям.

– А при чем здесь покушение на фюрера? – резко спросил Ротманн.

– Я просто не знаю точной даты ранения Роммеля, а день 20 июля вошел в историю. Роммель же был ранен во Франции за несколько дней до взрыва в Растенбурге. Я запомнил этот факт.

Антон, как и задумал накануне, не собирался сразу раскрывать, что знал о причастности Роммеля к заговору. Во взгляде Ротманна, в котором ранее присутствовала усталость, раздражение, недоверие и ирония, вдруг появилось нечто новое – нескрываемое удивление и интерес. Было ли это удивление смелостью и изворотливостью арестованного, степенью его сумасшествия или самим смыслом того, что он только что сказал?

Он встали прошелся по кабинету.

– Так вы говорите, завтра?

– Да.

– На него готовится покушение?

– Нет, нет! Ни в коем случае. Я просто предсказываю его смерть.

Эсэсовец с Демянским щитом на рукаве изучающе смотрел на Антона.

– А сегодня он жив и умирать не собирается?

– Да. Так во всяком случае напишут в книгах после войны. – Антон, осмелев, шел напролом и даже не отводил взгляд от холодных зрачков гестаповца.

– Курт! – крикнул Ротманн. – Разыщите гауптштурмфюрера Юлинга, – скомандовал он вошедшему унтер-офицеру, – и попросите его зайти ко мне. Ну смотрите же, господин Дворжак, или кто вы там есть на самом деле, – он повернулся к Антону. – В рейхе хватает прорицателей и без вас. К сожалению, кое-кто им еще верит. Но вся эта сволочь ни черта не знала в сороковом году, что с нами будет в сорок четвертом, а девятнадцатого июля никто из них не предполагал, что произойдет двадцатого. – Он задумчиво шагал по кабинету. – Я подожду один день и посмотрю, что вы будете говорить завтра вечером.

– Господин штурмбаннфюрер, предсказаниями занимаются провидцы и гадалки, а я говорю лишь о свершившемся историческом факте, известном тысячам людей в моем времени.

– Ладно, бросьте! Одно вам могу обещать: если фельдмаршал будет убит русскими или их союзниками, или кем-либо еще, то из вас здесь вытрясут душу. И вы всё расскажете уже без ссылок на будущее, из которого якобы прибыли. Уверяю вас.

Ротманн закурил, подошел к столу, положил в папку листок с Антоновой писаниной и запер в сейф. В это время дверь в комнату отворилась и бодрый голос спросил с порога:

– Ты меня искал, Отто?

– Заходи и садись, – ответил Ротманн молодцеватому гауптштурмфюреру в таком же сером мундире с черным воротником, но гораздо более элегантном, хоть и без креста.

Вошедший, бросив взгляд на Антона, сел на стул напротив него и закинул ногу на ногу. По всему было видно, что отношения между эсэсовцами вполне товарищеские. Ротманн тем временем приказал Курту вызвать охранника и увести арестованного. Когда за ними закрылась дверь, он сказал:

– Вот что, Вилли, надо очень оперативно навести справки о состоянии здоровья фельдмаршала Эрвина Роммеля. Прямо сегодня по своим каналам постарайся узнать всё, что сможешь.

Гауптштурмфюрер, изобразив на лице недоумение, посмотрел на только что закрывшуюся дверь и сказал, что созвонится с кем надо и постарается всё узнать.

– А что случилось? При чем здесь наш лис пустыни?

– Да наверняка ни при чем. Мы тут просто решили сыграть в одну игру с этим русским, которого ты только что видел. Утром его задержали около Мюрвика. Он тут несет невесть что. Короче говоря, если завтра ничего не случится, то этому типу, – Ротманн кивнул на дверь, – придется худо. Но прежде чем отдать его Хольстеру, я обещал сыграть с ним в его игру. Только я прошу тебя сделать всё тихо, не привлекая внимания. Дело щекотливое, если всё это чушь собачья, то и ладно, если же нет – тем более не нужны лишние свидетели.

– Да что произошло-то, в конце концов?

– Надо сверить кое-какие показания этого человека, – пояснил Ротманн. – Подробности позже, Вилли. Скорее всего, это бред, но мы должны иногда проверять и его. Так что действуй. С твоими знакомыми в Берлине это несложно. И учти, мне нужна не газетная информация, а реальное положение дел. Кстати, что у тебя там с Керстеном? Когда ты едешь в Гамбург?..

Когда Юлинг ушел, Ротманн еще раз открыл сейф. Наткнувшись взглядом на странную пластмассовую коробочку с множеством кнопок, он подумал, что надо было бы показать всё это специалистам. И чем скорее, тем лучше. Можно попросить для начала спецов из военно-морской школы, возле которой, кстати, и был обнаружен этот странный русский. Там есть и радиоинженеры, и химики. Но что-то подсказывало ему, что не стоит привлекать к этому делу новых людей. И так уже несколько лишних человек знают о нем. Подождем сутки, решил он, никто ведь не торопит. Да и других дел, связанных в основном с отчетами, сводками и ненужными донесениями, было невпроворот.

Он запер сейф, сунул ключ в карман и вызвал Курта.

Штурмбаннфюрер СС Отто Ротманн, начальник отдела общей безопасности, борьбы с саботажем и врагами режима, был моложе Антона Дворжака на пять с половиной лет, хотя и родился почти на пятьдесят два года раньше его. Не имея к этому времени ни родных (не считая дальних родственников, с которыми он в последние месяцы не поддерживал отношений), ни особых друзей, он жил в небольшой служебной квартире, которую никогда не покидал во время ночных воздушных налетов. В такие минуты он вставал, закуривал у окна сигарету и, вглядываясь в отдаленные сполохи от разрывов и пожаров, думал о прошлом.

Из его окон в доме на Гартенштрассе открывался вид на узкую Фленсбургскую бухту, острым углом рассекавшую город с севера на юг. Если расчеты дымовых постов и служба воздушного оповещения срабатывали четко, то к моменту подлета бомбардировщиков вся поверхность бухты с прилегающими городскими кварталами уже была затянута белой пеленой. Но часто резкий северный ветер разрывал спасительное покрывало. Белые полосы дыма вытягивались узкими лоскутами, не в состоянии прикрыть корабли и пристани. Часто летчики применяли обманные маневры. Шли на Киль, бросали там часть бомб и резко поворачивали на Фленсбург, лету до которого было не более десяти минут.

Жилые районы города, бомбить который начали еще с августа сорок второго, пока пострадали не очень сильно. Противник уделял основное внимание докам, укрытиям для подводных лодок и сборочным цехам танковых заводов, в целях рассредоточения разбросанных к тому времени по всей Германии. Однако ночные налеты были более опасны, чем дневные. Бомбы сыпались не прицельно, без разбора и были почему-то всегда мощнее дневных. Так что иногда на следующий день по пути на работу приходилось объезжать новый завал, натыкаясь взглядом на рядок уже извлеченных изувеченных тел.

В эту ночь бомбежка началась ровно в двенадцать. Это был первый налет за неделю, и город успел немного расслабиться. Ротманн еще не ложился спать. Опустив на окнах затемнение, он пытался читать один из томов «Истории заката и падения Римской империи», но его взгляд скользил по строчкам впустую. Смысл прочитанного не достигал сознания, занятого другими вещами. Когда завыли сирены, эсэсовец встал, потушил свет и отдернул шторы. Лучи зенитных прожекторов уже метались по небу в поисках «Ланкастеров» и самолетов сопровождения. Вскоре отрывисто заработали зенитки, и одновременно с ними послышался протяжный гром отдаленных разрывов.

Ротманн знал, что никаких истребителей ПВО для охраны таких городов, как Фленсбург, уже не было. Если соседний Киль или полуразрушенный Гамбург еще хоть как-то прикрывали, то здесь уповали только на флак-артиллерию всевозможных систем от 88-мм орудий до зенитных «эрликонов» и спаренных пулеметов, от которых и вовсе не было никакого толку. Знал он также, что в расчеты орудийных зенитных батарей хотели ввести подростков из гитлерюгенда, но у них не хватало ни сил, ни роста, чтобы крутить рукоятки. Тогда воспользовались более сильными руками молодых женщин-добровольцев, а еще раньше – военнопленных, изъявивших желание сменить лагерные бараки на казармы. Он не раз видел небольшие колонны русских военнопленных, шедших на артиллерийские позиции или возвращавшихся оттуда.

Достав сигарету, штурмбаннфюрер закурил.

Отто Ротманн родился за три месяца до начала Великой войны и был младше своего брата Зигфрида на два года. Их отец, школьный учитель истории, опьяненный патриотическим дурманом первых дней августа, записался добровольцем, оказавшись в числе тех студентов и выпускников старших классов, из которых в конце лета 1914 года было сформировано тринадцать резервных дивизий. После двухмесячной подготовки 70 процентов этих «младенцев», как их назвали позже, оказались во Фландрии. Они стали половиной всего пушечного мяса, что полегло в первой битве под Ипром. В числе 25 тысяч мальчишек-резервистов той волны тридцатилетний школьный учитель Генрих Ротманн навсегда упокоился в огромной братской могиле в Лангемарке.

Детство Отто и Зигфрида прошло в южной Германии в пригороде Мюнхена, где их мать снимала скромную квартиру с трудом оплачивая ее заработками от частных уроков и скудной помощью небогатых родственников по линии мужа. Несмотря на откровенную нищету и безотцовщину, они оба успешно закончили школу, но найти хоть какую-то работу им удалось не сразу. Когда Отто исполнилось восемнадцать лет, брат убедил его записаться в местный штурмбан СА, в котором сам уже состоял несколько месяцев. Собрания, тренировки, политические диспуты и участие в маршах и соревнованиях скоро поглотили весь их досуг. И вот в тридцать третьем году им обоим удается поступить в штат охраны недавно созданного в двадцати километрах от Мюнхена концентрационного лагеря для политзаключенных. Это был Дахау.

Персонал охраны лагеря в основном состоял из таких же молодых штурмовиков и проводил свободное время в пьянках, обирая родственников осужденных, пользуясь полной безнаказанностью и бесконтрольностью со стороны начальника. Такая вольная жизнь нравилась обоим братьям. Попутно они всё более проникались идеями национал-социализма, мыслями о своей полезности суровому, но справедливому режиму, а значит, и Германии. Сердца их постепенно черствели, но сказать, что им нравилось абсолютно всё в их работе, было нельзя.

Однажды произошел такой случай.

В ноябре бежали семеро заключенных. Побеги даже тогда были нечасты, но всё же случались. Почти всех ловили, причем примерно половину убивали при поимке, поскольку задача доставлять всех беглецов живыми обратно не ставилась. Тех, кто всё же уходил, в конце концов обнаруживали в других местах Германии. Без документов и нормальной одежды редко кому удавалось спастись окончательно. Кто-то из ненайденных, вероятно, умирал где-нибудь в канаве или тонул в болоте. Впрочем, ловля беглецов была даже развлечением для охраны и до поры до времени не причиняла особых хлопот начальству.

Этих семерых переловили по одному, по двое в течение первых двух суток. Трое были убиты на месте, а четверых приволокли к лагерю и бросили прямо у ворот в ожидании дальнейших указаний. Через некоторое время подошел начальник лагеря Лиммер. Он был с неизменным хлыстом в левой руке, которым постукивал по непомерно высоким голенищам рыжих сапог, и небольшой фляжкой в правой. Сделав маленький глоток, этот дряхлеющий толстобрюхий лагерфюрер на тонких, как у цапли, ногах обошел лежащих на земле изувеченных беглецов и, равнодушно посмотрев в список имен, сказал: «Тащите их в шестой карцер. Запереть на неделю. Ни воды, ни хлеба. Кто через неделю сам выползет оттуда, того в лазарет. Пусть живет. Остальных в яму». И под одобрительный гул десятка охранников, довольный своей безграничной властью над этими бывшими немцами, а ныне отбросами Германии, зашагал прочь.

Так и сделали.

Карцер номер шесть, находившийся в стороне от основных построек, возле отхожих ям и мусорных куч, представлял собой кирпичный короб с полуподвальным помещением размером шесть на четыре метра. Он предназначался для чего-то другого, но был не достроен, хотя и имел стены, крышу и прочную железную дверь. Единственное, чего там не было, так это окон. Впрочем, они и не полагались. Не было там и параши или чего-либо ее заменяющего. Охранники, разбившись на пары, накинули на кисти рук лежащих веревочные удавки и, ухватившись за деревянные рукоятки, привязанные к веревкам с другой стороны, поволокли несчастных по пожухлой листве, рассыпанному углю и битым кирпичам к месту их последнего заточения. Кто-то принес ключи, и в открытую дверь, за которой находилась небольшая железная лесенка, спихнули всех четверых. При этом лишь один из них как-то прореагировал на свое падение вниз, пытаясь упираться руками. Остальные скатились, как безжизненные кули.

Через несколько часов о распоряжении Лиммера стало известно всему персоналу охраны. Возникли споры: выживет кто-нибудь в этом холодном каменном мешке без воды, с переломанными ребрами и отбитыми внутренностями или нет. Кто-то предложил делать ставки. Идею быстро развили и решили устроить нечто вроде тотализатора. Нашли большие листы бумаги (желающих принять участие было достаточно), притащили какого-то еврея с карандашами и красками и заставили его нарисовать таблицу. Она представляла собой пять колонок – по числу возможных вариантов исхода. Первая колонка отводилась под тот случай, когда никто не выбирается наружу. Вторая – выползает один, третья – двое и т.д. Количество строк в таблице определялось числом принявших участие. Каждый желающий записывал слева свою фамилию, точнее, сообщал ее еврею, и тот аккуратным почерком производил запись. Затем проводилась горизонтальная черта, и в одной из пяти образовавшихся клеток игрок вписывал сумму, которую он ставил на данный вариант. В подавляющем большинстве были заполнены клетки первой колонки. Но нашлись и такие, в основном из тех, кто не видел физического состояния несчастных, кто поставил на вариант номер два – остается жив и самостоятельно выбирается один из беглецов. Некоторые даже (таких были единицы) поставили на двоих, для большего интереса и придания остроты игре. Две правые колонки остались пустыми. Многие ставили сразу на два или три варианта. В общем, всё как в настоящем тотализаторе.

Ротманны, смена которых начиналась на следующее утро, узнали об этой затее позже. Они не были сторонниками подобных развлечений, но всё же поставили по пять марок на то, что один всё-таки выберется. Просто за компанию.

Ровно через неделю все свободные и даже многие из тех, кто был выходным, собрались у ржавой железной двери карцера номер шесть. Замок для большей надежности еще пять дней назад был опутан проволокой и опломбирован. Опасались, что кто-нибудь из оптимистов тайком поможет умирающим. Проволоку и замок сняли и дверь со скрипом отворили наружу.

Началось нечто омерзительное. Толпа штурмовиков в черных шинелях гоготала и улюлюкала. Задние подпрыгивали, стараясь заглянуть через плечи передних. Но скоро те, кто сделал ставку на одного или двух живых, потребовали тишины и стали светить в яму фонариками. Они призывали лежащих внизу выходить, обещая им воду, еду и теплый лазарет. Эти обещания перемежались с угрозами расправы. Кто-то даже несколько раз выстрелил внутрь, в противоположную стену.

Вдруг впередистоящие отпрянули. Задние тоже смолкли и отодвинулись на некоторое расстояние. Внизу кто-то явно зашевелился и застонал. У него по условиям, разработанным устроителями тотализатора, было не более пятнадцати минут на то, чтобы самостоятельно выбраться наружу. Иначе – смерть.

Все были настолько увлечены, что в порыве азарта не заметили появления лагерфюрера. Лиммер, зная о тотализаторе, тоже пришел. Он был, как всегда, без шинели, в коричневой куртке-рубахе от австрийской тропической униформы, с неизменными хлыстом и фляжкой. Казалось, никакой холод его не пробирал. Слева на толстом животе был привинчен Железный крест первого класса в уменьшенном исполнении (мода имперских времен), отчего торс лагерфюрера казался еще более тучным. Рядом продолговатым щитом чернел нюрнбергский знак двадцать девятого года и яркий бронзовый значок с мечом и свастикой в овале – за участие в митинге в Кобурге в двадцать втором. Этот последний причислял Лиммера к когорте «старых борцов». На его поясном ремне, как всегда, висела маленькая расстегнутая кобура с именным позолоченным вальтером. На черной предохранительной дужке пистолета можно было прочесть: «Генрих Лиммер».

Заметив начальника, подчиненные расступились, освобождая ему обзор. Рядом стоящие доложили, что, по крайней мере, один из узников жив.

– Кто? – не выразив ни малейшего удивления, спросил Лиммер.

– Пока неизвестно. Мы туда не спускались.

Лиммер приложился толстыми губами к фляжке, затем, сунув хлыст в сапог, достал из левого пузыря своих галифе смятую банкноту, отвел руку вбок и сказал, глядя равнодушно в сторону двери:

– Не выползет.

Банкнота под дружный хохот была принята из его руки (он даже не взглянул на того, кто ее взял) и засчитана в качестве ставки.

Отто Ротманн стоял несколько в стороне от всего происходящего и думал, выкуривая уже третью сигарету, что прохожие на оживленных улицах Мюнхена, да и других немецких городов, понятия не имеют, что здесь сейчас происходит, Не догадывается об этом и их мать, и соседи по двору. И в страшном сне не мог бы, наверное, предположить о таком их отец, всегда почитавший, по рассказам матери, закон и императора.

Отто часто вглядывался в лица идущих на работу или возвращавшихся обратно заключенных. Некоторых он знал. Знал, что вон тот – бывший почтальон, а этот работал в налоговой инспекции. Знал, что никто из них никого не убивал и что вина большинства заключалась в том, что они евреи. Было здесь много и неевреев. Дела большинства начинались с доноса, поступившего на имя блок или целленляйтера. Эти низшие партийные функционеры, под надзором которых находилась сотня-другая их же соседей, наводили справки, составляли списки и регулярно передавали их наверх. Иногда донос срабатывал. Были и такие из доносителей, которые сами провоцировали свою будущую жертву, чтобы усугубить ее вину и заработать у нацистов своим верноподданническим доносом репутацию лояльного гражданина. Обо всём этом Отто Ротманн прекрасно знал.

Многие из попавших сюда возвращались. Выпускали состоятельных евреев в обмен на отказ от своего имущества и обещание покинуть страну. Выходили и многие отсидевшие свой срок и считавшиеся исправившимися. Как-то раз он даже видел, как один из охранников пожимал на прощание руку покидавшему лагерь молодому парню с чемоданом. Он заметил, что эту сцену снимал какой-то человек, вероятно фотокорреспондент. В общем, всё, что здесь происходило, при поверхностном взгляде могло показаться вполне терпимым с точки зрения закона и суровой необходимости. Но только при поверхностном.

Тем временем хохот и крики усилились. Охранники расступились и наблюдали, как, цепляясь за дверной порожек почерневшими руками, из ямы выбирается человек. Казалось, что его шея перебита и висящая на ней мертвая голова была теперь совершенно лишним и мешающим предметом. Кто-то, сняв с руки часы, стоял с ними в позе рефери боксерского поединка, когда один из бойцов пытается встать из нокдауна. Он что-то отсчитывал, размахивая второй рукой. По накалу страстей чувствовалось, что время, отведенное на возвращение из могилы, подходит к концу.

И всё же он выполз. За две минуты до окончания срока человек с черными руками и мертвой головой, представлявшей сплошную корку запекшейся крови с налипшей на нее грязью и нечистотами, вытащил свое тело из ямы. Он пользовался одной ногой, которой еще мог отталкиваться от ступеней. Вторая была, пожалуй, еще мертвее его головы. Оттолкнувшись от порога, он прополз несколько сантиметров и замер. Вряд ли он что-либо слышал и понимал.

Лиммер подошел к нему. Брезгливо попытался носком сапога повернуть его голову, но, поняв, что это ничего не даст, велел перевернуть всё тело и посмотреть личный номер. Двое или трое охранников сапогами повернули тело, и один из них, наклонившись, прочел над едва различимым от грязи красным треугольником – нашивкой политических – номер на грязно-белом прямоугольном лоскуте ткани: «38741».

– Вернер Форман – врач из Берлина, – тут же сказал кто-то со списком в руке.

Лиммер достал свой золотой вальтер и выстрелил в мертвую голову бывшего берлинского врача Вернера Формана. Никого не удивила такая развязка. Затем один из охранников, вынув из кобуры свой люгер, спустился в яму, и оттуда раздалось несколько гулких выстрелов. Когда он вылез наружу, нарочито комично похлопывая себя по заложенным ушам, то произнес:

– Те, похоже, были готовы.

Вечером Отто Ротманн вместо того, чтобы уехать домой, – его вахта закончилась, – остался в казарме, где принял участие в грандиозной попойке по случаю завершения игры. Они с братом довольно крупно заработали, поскольку большинство проиграло. Заработали они при помощи Бернера Формана, имя которого он запомнил на всю жизнь.

Однако веселые времена скоро кончились. Летом тридцать четвертого начальником Дахау стал оберфюрер СС Теодор Эйкc, только что прошедший курс лечения в психиатрической больнице. О нем и его прошлом ходило много слухов самого невероятного толка. Поговаривали, что он изгонялся из СС лично Гиммлером и снова им же восстанавливался с повышением звания. А при недавней расправе с верхушкой СА он принимал самое активное участие в ликвидации самого Рема. Как бы там ни было, но этот человек быстро навел порядок среди своих подчиненных. Выгнав половину вон, набрав новых и превратив свободное времяпрепровождение охраны в настоящую службу, он сделал попутно жизнь узников еще более тяжелой. Охранники лишились возможности брать взятки и пьянствовать, а родственники заключенных – оказывать несчастным хоть какую-то помощь.

Братья быстро адаптировались к произошедшим изменениям и скоро втянулись в новый распорядок дня. Теперь всё свободное от непосредственной работы по охране лагеря время заполнили тренировки, изучение оружия и тактики, а также чтение политической литературы, рекомендованной новым шефом. Братья Ротманн, особенно Зигфрид, как более активный и восприимчивый ко всему новому, были замечены оберфюрером. Узнав, что их отец пал во Фландрии под Ипром, Эйке, тоже принимавший участие в этом сражении, проникся еще большей симпатией к молодым штурмовикам и вскоре рекомендовал обоих в СС. Когда же он чуть позже на базе уже целой сети инспектируемых им образцово-показательных лагерей начал создавать моторизованные подразделения своего полка «Тотенкопф», братья вступили в его мюнхенский батальон в звании роттенфюреров. Так никогда не мечтавшие о военной карьере Отто и Зигфрид стали солдатами «черного ордена».

В Дахау, Заксенхаузене, Бухенвальде и Лихтенбурге, персонал охраны каждого из которых достигал двух штандартов, т.е. 5-6 тысяч человек, все те, кто вошли в состав батальонов лагерных СС, одну неделю месяца охраняли заключенных, а три – занимались строевой подготовкой. После аншлюса Австрии к славной плеяде лагерей «Мертвой головы» Эйкc добавил и Маутхаузен.

К тридцать восьмому году полк Эйкc, который уже был в чине группенфюрера, вырос до размеров дивизии, хотя организационно таковой стал еще не скоро. Его батальоны, превратившись в полки, по-прежнему базировались в разных городах возле пяти самых крупных концентрационных лагерей Германии и Австрии, число отделений и филиалов которых стремительно увеличивалось. Мюнхенский батальон стал пехотным полком «Обербауэр» и продолжал дислоцироваться в Дахау. Его личный состав также треть времени занимался охраной лагеря, а остальные – прохождением службы непосредственно в полку. К тому времени Отто и Зигфрид, пройдя обучение в школе офицеров СС в Брауншвейге, стали унтерштурмфюрерами, причем Зигфрид сразу получил роту, а Отто – первый взвод в его роте, став одновременно заместителем брата.

Потом была Польша, куда Верхнебаварский полк братьев Ротманн, один из трех полков «Мертвой головы», вошел по следам германской армии. Принимать участие в боях им не пришлось. Вместо этого в составе айнзатцгрупп, руководимых эсдэшниками, полк участвовал в спецоперациях такого рода, что даже впоследствии, пройдя поля настоящих сражений и загрубев сердцем до полной окаменелости, о них не хотелось вспоминать. Если в лагере они охраняли явных врагов Рейха, то здесь дело приходилось иметь хоть и с ненавистными каждому честному немцу поляками (как считали братья), но всё же с простыми жителями, чем-то не понравившимися новым властям. Правда, судьба была благодушна к Ротманнам и не ткнула их сразу мордой во всю ту кровь и грязь, что развели там первые зондеркоманды. Чаще они занимались хозяйственными вопросами своих подразделений, ремонтом довольно скудного оснащения их моторизованного больше на бумаге, чем на деле, полка.

Однажды Отто, проезжая на мотоцикле небольшую деревню, наткнулся за последним домом на груду окровавленных тел, возле которой копошились несколько солдат. По тряпью и разбросанным вокруг вещам было видно, что это трупы гражданских, среди которых были и женщины. К заглушившему мотор унтерштурмфюреру быстро подошел офицер, ограничивая ему обзор. По пути он вытирал пальцы рук чем-то вроде носового платка. Однако, разглядев на петлицах приезжего серебристые черепа, вышитые алюминиевой нитью, он расслабился, отбросилв сторону тряпку, достал сигарету и, напустив на себя слегка дурковатый вид, спросил улыбаясь:

– Куда катим?

– За что их?

– Поляки, – небрежно, продолжая улыбаться, отвечал офицер со звездами и нашивками гауптштурмфюрера в левой петлице и пустой правой, какие носили в СД. Он выжидающе смотрел на Ротманна, и тому ничего не оставалось, как завести мотор и продолжить свой путь. Обернувшись, он увидел, что эсдэшник продолжает, осклабившись, смотреть ему вслед и даже помахал рукой.

А через несколько дней в одном из варшавских ресторанчиков Отто Ротманн пил пиво в компании своих унтер-офицеров. За столиками вокруг шумел гул голосов. Накануне, десятого октября, поляки капитулировали, и вермахт праздновал свою первую крупную военную победу. Занятые разговором, эсэсовцы не заметили, как к ним с бутылкой в руке подошел подвыпивший фельдфебель.

– Ребята, вы что, танкисты? – добродушно спросил он, покачиваясь. Его сбили с толку черные куртки и черепа в петлицах.

– Это не танкисты, Хольм, – пытаясь увести его, сказал подошедший товарищ, – пойдем, нам пора.

Фельдфебель, обратив наконец внимание на нарукавные нашивки сидящих, вдруг вяло махнул рукой и, собираясь уходить, разочарованно произнес:

– А… надсмотрщики.

В следующую секунду к нему подлетел один из шарфюреров Ротманна, развернул фельдфебеля к себе лицом – «Что ты сказал?» – и, не дожидаясь ответа, ударил его наотмашь. Унтер полетел между столиками вслед за своей громыхающей по каменному полу бутылкой, по пути свалив кого-то со стула. В разных местах мгновенно вскочило полтора десятка человек, и через несколько секунд Верхнебаварский полк дивизии «Тотенкопф» в лице пятерых своих представителей вступил в бой с солдатами дружественной армии. На пол посыпалась посуда, полетели сброшенные поясные ремни с тяжелыми люгерами в кобурах и тела поверженных противников с обеих сторон. Отто Ротманн отчетливо слышал радостный крик: «Наши бьют эсэсовцев!»

Драку остановил оказавшийся неподалеку патруль военной полиции. У Отто выписали данные из его солдатской книжки и, заставив расписаться в какой-то бумаге, отпустили, велев явиться с докладом о случившемся по начальству. Остальных его товарищей и нескольких нижних чинов из армейских арестовали.

– С чего началась драка? – спросил Эйке, возглавлявший в те дни в Польше службы СС и полицию в оперативной зоне 8-й и 10-й немецких армий.

Отто Ротманн, стоявший навытяжку перед его столом, рассказал в нескольких словах, как было дело, умолчав, однако, о слове «надсмотрщики», произнесенном фельдфебелем.

Мясистое лицо группенфюрера стало задумчивым. Он написал что-то на листке бумаги, сложил его вчетверо и, протянув подчиненному, сказал:

– Идите и заберите своих людей по этому адресу. Шарфюрера Рейнеке в штрафную команду. Впредь прошу держать себя в руках.

Когда Ротманн был уже в дверях, Эйке окликнул его и сказал:

– Я сделаю из вас солдат, дайте срок.

Инцидент, а таких было немало в то время, последствий не имел. Десятки жалоб на СС армейских генералов (в основном по поводу их обращения с мирным населением) остались без ответа. Просто они, эти генералы, видимо, еще не до конца разобрались в сущности нового режима и новых методов работы на оккупированной территории. И чтобы впредь все эти чистюли с красными петлицами, расшитыми узором «альт ля риш», не совались не в свое дело, сразу после польской кампании эсэсовцев вывели из-под юрисдикции гражданских и военных судов. Они создали для себя свои органы дознания, суд и тюрьмы.

Здесь в Польше Отто Ротманн впервые вживую увидел фюрера. Увидел во всем блеске его славы. Во время торжественного въезда Гитлера в Варшаву их часть стояла в оцеплении, контролируя прилегающие переулки и задворки, в то время как напыщенные блондины из Лейбштандарта выстроились вдоль пустынных тротуаров по обе стороны главной дороги. Ротманны, сидя на лошадях, выглядывали из переулка на приближающийся кортеж, стараясь не пропустить ни одной мелочи.

В кинохронике, газетах и журналах им и раньше часто приходилось видеть Гитлера. И тогда он был величественен на фоне орущей толпы, ощетинившейся тысячами вытянутых в неистовом приветствии рук. На мостовых у его ног лежали груды цветов, а из множества распахнутых окон свисали люди вперемешку с красными флагами с черной свастикой в белых кругах. Иногда под его вскинутой рукой проходили тяжелые ряды штурмовиков, собранных со всей Германии. Иногда это были стройные шпалеры молодых воспитанников трудовых лагерей с лопатами на плечах. Бывало, медицинские сестры в чистеньких платьях в полоску, с накрахмаленными белыми воротничками и в таких же шапочках старательно печатали мелкий шаг. Незадолго до начала войны в Берлине прошел последний марш знаменитого легиона «Кондор», который братья видели в одном из кинотеатров перед началом фильма. И конечно, «асфальтовые солдаты» Зеппа Дитриха в белых ремнях на черных мундирах. Эти умели ходить. Своим гусиным шагом, не тем подпрыгивающим, которым шлепает иная вымуштрованная вермахтовская часть с балетмейстером во главе, а степенным, с каменным выражением на лицах, с едва поднимающимися до белых ремней правыми ладонями в белых перчатках. Они доставляли фюреру истинное наслаждение.

Видели они и въезд Гитлера в ликующую Вену весной прошлого года. Опять цветы, лес поднятых рук, разлетающиеся, как осенние листья, листовки. Тогда на улицах Вены ликовал возрожденный рейх германской нации, готовящийся принять в свое лоно и другие, отрезанные хирургами Версаля немецкие территории.

Но в Варшаве было другое. Позднее Отто видел уже в кинохронике этот въезд, который более всего для нее и был задуман. Фюрер снова ехал во главе колонны, точнее, в одном из первых тяжелых «Мерседесов» с откинутым верхом. Не считая оцепления, улицы на этот раз были пусты. На маршруте его следования не было даже ни деревца и ни кустика. Окна в плотно стоящих домах закрыты. Из чердачных окошек торчат стволы тяжелых пулеметов. Только урчание моторов и приглушенные обрывки команд из гулких пустынных переулков. И он. Стоя, подняв голову, скользит победным взглядом по верхним этажам вражеского города, иногда резко вскидывая руку в приветствии своих преторианцев. Всё это придавало церемонии то суровое величие, которому не нужны ни музыка, ни цветы, ни ликование толпы. К ногам фюрера безмолвно и обреченно пала вражеская столица. Первая из множества других, чья очередь была впереди.

Потом «Мертвая голова», подразделения которой, собственно, именно в Польше и приобрели официальный дивизионный статус, была выведена в Германию, и братья некоторое время пожили дома. Это был уже не тот их дом на северо-западной мюнхенской окраине. Два года назад их мать переехала хоть и по-прежнему в скромную, но всё же более просторную двухкомнатную квартиру в Кельне на другом конце страны. Сыновья перевезли ее поближе к родственникам.

Из ее окон в доме на Цеппелинштрассе, обращенных в сторону Рейна, была видна громада собора Святого Петра и Марии, возвышающегося над морем городских крыш. Отто и Зигфриду нечасто приходилось гостить здесь, и они подолгу в такие дни курили у раскрытого окна на пятом этаже, глядя на туманное в вечерней дымке или сияющее в солнечном свете утра пепельно-серое каменное чудо, созданное человеком во славу бога. Особенно величественны были западные башни, когда их освещало закатное солнце. Черные, взметнувшиеся к облакам камни, казалось, не подчинялись законам тяготения. Еще больше это преодоление земных сил ощущалось внутри, где пространство нефов было наполнено воздухом и светом. Здесь тонкие пучки колонн уходили ввысь и, разветвляясь, превращались в нервюры невесомого крестового свода, а над арками боковых нефов горели яркими красками огромные стрельчатые витражи. Невозможно было понять, как эти сотни тысяч тонн тяжелого камня парили над землей вот уже на протяжении четырех веков.

При всем этом никаких религиозных чувств, совершенно не поощряемых и даже открыто презираемых в дивизии Теодора Эйке, в братьях давно не осталось. Да их не было и раньше. Послевоенные голод и нищета их детства, чувство униженности их родины, привитое учителями в школьные годы, мало способствовали смирению юных душ и воспитанию в них всепрощающей веры. Они просто были горды за свой народ, подаривший миру великую культуру. Они верили в великое предназначение национал-социализма, который прольет свет этой культуры на другие, достойные этого света народы и, сметя всех врагов, вернет их родине былое величие. И черные контуры двух каменных шатров западного портала как бы утверждали эту веру.

Потом они уехали в дивизию. Зигфрид был откомандирован в Берлин, а Отто, приняв временно его роту, оставался в тренировочном лагере под Мюнхеном. На Рождество они опять ненадолго собрались у окна с видом на собор, и эти их последние дни, проведенные вместе, Отто часто вспоминал впоследствии, стоя с сигаретой в руке у другого окна, – ночного окна во Фленсбурге.

Теперь он был один. За дребезжащими стеклами вспыхивали зарницы пожаров и залпы зенитных батарей. Ни матери, ни его молодой жены, ожидавшей летом этого года ребенка, ни брата уже не было в живых. Он даже не знал теперь, существовал ли сам собор, – величественный символ их прежней веры и короткого счастья перед началом настоящей большой войны, которую они сами желали и которая теперь пожирала их одного за другим.

«Однако что же делать с этим русским? – подумал Ротманн. – Конечно, самое правильное было бы сообщить о нем начальству, и пусть увозят хоть в Берлин со всем его барахлом, хоть к черту на рога». Но что-то удерживало его от такого шага.

Заявление Дворжака (так, кажется, он себя называет) о предстоящей смерти фельдмаршала Роммеля, конечно, само по себе необычно. Однако Ротманн был почти уверен, что завтра, когда ничего не произойдет, начнутся отговорки и оправдания. Но на сумасшедшего этот парень не похож. За войну Ротманн повидал немало людей с помутненным рассудком. Одни не выдерживали многочасовых бомбежек и обстрелов, другие – потери близких и вида их изуродованных тел. Некоторые сходили с ума тихо, спиваясь в одиночестве, раздваиваясь как личность. Этих выдавал бегающий взгляд и страх, навсегда поселившийся в глубине зрачков.

Нет, этот не псих. Полноватая и несколько рыхлая фигура, домашнее необветренное и незагорелое лицо, явно не богатырское здоровье – всё это позволяло допустить, что он не только не диверсант-парашютист или сбитый вражеский летчик, но даже не военный. И, уж конечно, не из беглых узников, которых и за месяц не откормишь и не отмоешь до такого изнеженного вида.

Кстати, о Роммеле. К вечеру Юлинг рассказал Ротманну всё, что удалось узнать о фельдмаршале. В данный момент, точнее, с утра сегодняшнего… нет, уже вчерашнего дня – Ротманн сигаретой осветил циферблат наручных часов, – он находился в своем имении в Херрлингене под Ульмом. Тамошнее гестапо по просьбе одного из берлинских друзей Вилли убедилось в этом, отправив к его дому своего агента. Агент переговорил с кем-то из домочадцев или прислуги и доложил, что фельдмаршал полностью оправился. Это же утверждает и личный врач Роммеля, которого разыскал и под видом сотрудника ветеранской организации опросил всё тот же агент. Вдобавок не было выявлено никаких сторонних слухов, опровергающих этот вывод.

С Роммелем Отто Ротманн однажды встречался лично. Во Франции в начале лета сорокового их дивизия наступала в тесном взаимодействии с танковой дивизией генерал-лейтенанта Эрвина Роммеля. Однажды, сопровождая старшего офицера, Ротманн был послан к нему в штаб для согласования совместных действий. Он запомнил утонченное лицо этого невысокого генерала с масляными пятнами на кителе и «синим Максом» на шее. Позже из биографии уже широко известного «лиса пустыни» он узнал, что высшую прусскую награду «За доблесть» Роммель получил, командуя в прошлую войну батальоном горных стрелков в Итальянских Альпах.

Крест был красив: между раздвоенных остроконечных лучей, залитых синей эмалью, помещались четыре золотых прусских орла. Поверх эмали шла золотая надпись «Pour la Meritte», сделанная на французском языке, что в приложении к германскому офицеру, для которого Франция была извечным военным противником, выглядело достаточно необычно. Всё, конечно, имело свое объяснение. В 1740 году, когда король Фридрих Второй Великий учредил этот орден, французский язык был в Пруссии языком придворного этикета, судов и официального делопроизводства.

Глядя на старые кайзеровские награды времен Великой войны, Ротманн неизменно вспоминал о своем отце, которого он знал лишь по нескольким пожелтевшим фотографиям. Тот не был награжден ничем за свою смерть во славу кайзера и империи. Правда, в тридцать пятом году их мать как-то вызвали в городской магистрат, и она вернулась домой взволнованной, с серым конвертом в руках, в котором оказался темный бронзовый крест с отрезком орденской ленты. Лента была белой с двумя черными и одной красной полосками. На лицевой стороне креста в венке из дубовых листьев стояли числа «1914 – 1918». Это была третья степень «Креста Гинденбурга», учрежденного в прошлом году еще при его жизни. Она вручалась ближайшим родственникам погибших в той войне.

Вечером они пригласили соседей, пили вино и вспоминали Генриха Ротманна, подолгу рассматривали его немногочисленные старые снимки. Среди них, правда, не было ни одного в военной форме. Когда соседи ушли, мать еще долго рассказывала сыновьям об их отце. Рассказывала без слез, вспоминала смешные случаи из их совместной довоенной жизни, а слегка захмелевшие братья с интересом в который уже раз слушали эти истории. Ночью из-за занавески, отгораживающей кровать кавалера Креста памяти Эльзы Ротманн, они слышали приглушенные рыдания.

Вот так мысль скользит от русского к Роммелю, от «синего Макса» к отцу и, наконец, сжимает сердце воспоминанием об их бедной матери, у которой одна война отняла мужа, а другая – саму жизнь.

Штурмбаннфюрер СС Отто Ротманн загасил уже третью выкуренную сигарету, запил остатками холодного чая небольшую таблетку и лег на кровать. «Завтра, если верить этому чертову русскому, кавалер „синего Макса“ должен умереть. Может быть, уже сейчас он хрипит, пораженный заливающей его мозг кровью», – подумал напоследок Ротманн, нисколько не отдавая себе отчета в том, что уже верит в эту предсказанную смерть.

В марте сорокового года их дивизия входит в резерв 2-й армии и перемещается в Корбах. Здесь она становится частью официально провозглашенных войск СС, получив третий номер. Первые два заняли, разумеется, «Лейбштандарт» и «Дасрейх».

А 10 мая, согласно плану «Гельб», танковые клинья двух армейских групп вермахта вспарывают оборону англо-французских войск и устремляются на запад. Они пронзают границы Нидерландов, Бельгии и Северной Франции и, не давая противнику опомниться, движутся к побережьям Северного моря, Па-де-Кале и Ла-Манша. Наивные французские генералы, по старинке полагавшие, что, подойдя, скажем, к реке, противник должен сначала подтянуть резервы, подвезти боеприпасы, навести основательные переправы и уж затем, недели эдак через две начинать форсирование, уже на следующее утро вдруг обнаруживали у себя в тылу десятки вражеских пехотных групп, невесть как и неизвестно на чем перебравшихся через реку. Солдаты противника ночью без всяких танков и поддержки артиллерии на четвереньках переползали по узким кромкам гидротехнических сооружений или переплывали на дырявых лодках на другой берег, просачиваясь одновременно в сотнях мест. Так запланированные на подготовку обороны две недели неожиданно сокращались до нуля.

Дивизия «Тотенкопф» до 17 мая была в резерве, после чего, взаимодействуя с 15-м танковым корпусом, вошла в Голландию. Здесь и чуть позже во Франции Отто Ротманн не раз вспоминал слова своего командующего: «Я сделаю из вас настоящих солдат». Теодор Эйке бросал их в такие мясорубки, что роты и батальоны их пехотного полка таяли подчас на глазах.

И те, кто уцелели, действительно стали солдатами. Но воспитание Дахау давало о себе знать, проявляясь то в уничтожении окруженных марокканцев – негр не может быть военнопленным, – то в расстреле у Мервиля сотни британских солдат, сдавшихся по всем правилам с белым флагом в руках. «А как же пафосный катехизис Гиммлера? – видя всё это, думал Отто Ротманн. – Как насчет благородства по отношению к побежденным, кодекса чести эсэсовца? Ведь мы проходили это в Брауншвейге». Сам он не участвовал в подобных эксцессах. Благо, никто и не принуждал. Все эти проявления «твердости духа» были личной инициативой отдельных рьяных сослуживцев Ротманна, к которой высшее руководство не относилось, пожалуй, никак. Но выступать против этого было смертельно опасно. Можно запросто отправиться обратно в Дахау, но уже на всю жизнь и в качестве узника.

Когда их дивизия дошла до Орлеана, в Компьенском лесу растерянную французскую делегацию подвели к старому вагону генерала Фоша, найденному и поставленному на историческое место, и в грубой форме заставили подписать все требования германской стороны. Гитлер при этом демонстративно не присутствовал, давая понять, что переговоров не будет, а будет безоговорочная и унизительная капитуляция. Говорят, что, прогуливаясь этим солнечным днем по историческому парку в тени вязов, дубов, сосен и кипарисов, он наткнулся на гранитный камень с выбитыми на нем по-французски словами: «Здесь 11 ноября 1918 года была сломлена преступная гордыня германской империи, побежденной свободными народами, которые она пыталась поработить». Ничего не сказав, он, понимая, что на него обращены взоры многих людей, с видом крайнего презрения отвернулся и пошел дальше. Через три дня камень был взорван, а исторический вагон отправлен в Берлин в качестве трофея.

Было это 22 июня, а восемью днями раньше вермахт вошел в Париж. Эти кадры Ротманн многократно видел потом в хронике и лишь на пятый раз обратил внимание, что марширующая по площади Этуаль колонна проходит не под Триумфальной аркой, а обходит ее сбоку, справа, делая намеренный изгиб. «Решили не пользоваться чужой аркой славы», – подумал он тогда.

И снова Отто Ротманн сидит со своими унтер-офицерами за столиками небольшого открытого ресторана и пьет вино, на этот раз в тени оливковых деревьев. Жаркий июльский день. Рейнеке, тот самый варшавский драчун, но уже со звездами обершарфюрера и Железным крестом 1-го класса, миролюбиво поглядывает на французов и разглагольствует о будущем. Оставшись совершенно одни, англичане, по его мнению, должны запросить мира в ближайшие дни, и с войной будет покончено. Один из присутствующих соглашается с ним. Он рассказывает, что на днях получил из Рура от отца письмо, в котором тот пишет о резком сокращении военных заказов на их заводе. По всем приметам наступает долгий мир. Кто-то спрашивает:

– Ну а дальше что? Опять в сторожа?

– Ну уж нет, – отвечает Рейнеке, – чем мы хуже других? Да и вряд ли наш Теодор, положивший столько сил на оснащение дивизии, которую он создавал несколько лет, согласится вернуть ее на вышки лагерей, тем более что ими он уже и не заведует. Теперь Эйке – боевой генерал, а мы его солдаты.

– А что, Пауль, если тебя кто-нибудь снова назовет надсмотрщиком, что ты сделаешь?

– Для этого у него на шее должно быть не меньше трех Рыцарских крестов, а потом я всё-таки дам ему в морду, – под дружный хохот отвечает Рейнеке своим хрипловатым голосом.

Позже Ротманн вспоминал, что никто из них тогда и не думал о России. Считалось, что фюрер договорился с русскими надолго и они хоть и не друзья, но и не враги.

В августе 1940 года Гиммлер окончательно ввел все полки, отдельные батальоны и службы дивизии «Мертвая голова» в состав войск СС, так что вопрос о возвращении к прежним обязанностям отпал навсегда. Почти год они оставались в оккупированной Франции, меняя места дислокации. Аваллон, Биарриц, Бордо… И вдруг в начале июня сорок первого – Мариенвердер, Восточная Пруссия.

К этому времени они были оснащены как настоящая пехотная моторизованная дивизия со своей дальнобойной зенитной артиллерией, сотнями пулеметов и даже двумя десятками легких танков для ведения разведки. Отто Ротманн был тогда командиром мотопехотной роты, а Зигфрид – роты легких танков. В этом качестве они и вломились со своей дивизией в составе северной группы армий в пределы громадной сталинской империи.

Восточная кампания с первых дней отличалась от западной. Это была война не с целью принудить противника к заключению мира, пусть и на очень тяжелых условиях, а с целью полной ликвидации его государственности.

Ротманн с удивлением наблюдал бесчисленные колонны пленных русских и всех тех, кто жил вместе с ними в этой стране, покорно шедших вдоль обочин пыльных дорог. Их было так много, что казалось невероятным, как противник еще сопротивляется и война еще не окончена. Они брели многотысячными толпами, здоровые и как будто равнодушные ко всему происходящему. Раненых почти не было. Без ремней, в своих нелепых широких гимнастерках, это были уже не солдаты. В их лицах не было ни ненависти, ни воли к сопротивлению. И самое удивительное, что по полям и дорогам, оврагам и перелескам стояло и лежало громадное количество их разбитой техники. Тысячи танков и самолетов, машин и орудий. Многое было искорежено, но многое выглядело совершенно целым. Значит, им было чем воевать.

Шли месяцы. Пыль и жара сменялись постепенно непролазной грязью и холодным ветром, а потом стужей и снегом. Вот-вот где-то на юго-востоке должна была пасть вражеская столица. Но этого всё не происходило. Потом разговоры о скором взятии Москвы и вовсе прекратились. Вся центральная группа армий была отброшена невесть откуда взявшимися силами противника и перешла к обороне. Двести лихо катившихся на восток дивизий сначала забуксовали на бездорожьях, а потом окончательно остановились в снегах. В тех самых снегах, из которых 129 лет тому назад так и не вернулась великая армия Наполеона. И это было плохим предзнаменованием. Ни с чем подобным вермахт еще не сталкивался. Окопная позиционная война уже один раз погубила германскую армию, и многие из старых генералов в конце сорок первого года вновь ощутили неприятный холодок надвигающейся катастрофы.

В начале февраля следующего года «Мертвая голова» вместе с пятью армейскими пехотными дивизиями и многочисленными отдельными подразделениями была полностью окружена в снегах под городом Демянском. Фюрер не позволил отступить, и противник, провалив фланги немецкой обороны южнее и севернее города, сомкнул кольцо позади него. Казалось, что мороз должен сделать невозможным ведение дальнейших боевых действий с обеих сторон, но русские беспрестанно атаковали и обстреливали окруженную группировку, командование которой принял генерал фон Алефельдт. Три советские армии, не считаясь с собственными потерями, наносили по плацдарму со стотысячным немецким гарнизоном удар за ударом. Связь с основными силами осуществлялась только посредством воздушного моста, и если бы его не было…

Наступили недели нечеловеческих испытаний. Снаряды не брали промерзшую землю, разбрасывая лишь снег и обломки, именно обломки, непогребенных, заледенелых трупов. Были часы, когда Ротманн не верил даже в один шанс из тысячи, что выживет в этом ледяном аду. Он рассмеялся бы в лицо любому, кто сказал бы, что это еще возможно. Но когда на позициях появлялся хромающий Эйке, желание драться и уцелеть вновь возвращалось.

Однажды во время яростной танковой атаки противника одинокая русская «тридцатьчетверка» прорвалась до второй линии обороны. Достигнув траншеи, она развернулась и, взметая снег, пошла прямо вдоль нее. Гусеницы с лязгом проносились над падающими на дно окопа солдатами. Правая шла по брустверу, левая – по задней кромке. Свернуть без риска провалиться одним боком в траншею танк уже не мог. Ему ничего не оставалось, как, давя пулеметные ячейки и тех, кто не успел спрятаться, двигаться вперед.

Оказавшийся в этом окопе Отто Ротманн едва успел стащить растерявшегося пулеметчика и его «МГ-34» с бруствера и броситься вниз. Промерзшая земля, прочная, как бетон, не обрушивалась под многотонной машиной. Упавших только припорашивало снегом. Когда танк прошел дальше, Ротманн вскочил, вытряхивая снежную пыль из-за шиворота и посмотрел ему вслед. В это мгновение «тридцатьчетверка» неожиданно провалилась вниз, и верх ее башни стал почти вровень с землей.

Перекрытие оказавшегося на пути блиндажа, на котором экипаж хотел развернуться, не выдержало и вместе с машиной рухнуло, раздавив находившихся внизу раненых и обмороженных из соседнего артдивизиона. Поскребя под собой гусеницами, танк заглох. Его пушка оказалась зажатой между обломками вздыбленных бревен, и башня была лишена возможности повернуться.

Бой на этом участке затих. Все, кто были рядом, смотрели на попавший в ловушку танк, медленно подходя ближе. Кто-то достал гранаты, но прозвучала команда ничего не предпринимать. К танку приставили автоматчиков с заданием пленить или в случае сопротивления уничтожить экипаж. Но время шло, а никто не пытался выбраться наружу.

Через час подъехал Эйке. Тяжело опираясь на свою трость – еще в июле он был серьезно ранен в ногу, – группенфюрер подошел ближе.

– Где экипаж?

– Еще там, – ответил стоящий рядом солдат.

– Ну-ка постучи!

Солдат снял саперную лопатку и, пробравшись между вздыбленных досок разрушенного блиндажа, постучал ее ребром по башне

– Эй, вы, там! – закричал он. – Вылезай!

Он постучал еще несколько раз, но никто не отзывался и не пытался открыть люки.

– Что ж, пусть сидят, – сказал Эйке. – Через несколько часов они просто замерзнут.

Возвращаясь к машине, он сказал кому-то из офицеров:

– Пусть не толпятся вокруг. Русские могут подорвать боекомплект.

Не успел Эйке уехать, как опять загрохотало. Со всех сторон посыпались снаряды, а из леса снова появились танки. Бой продолжался до самого вечера, и о плененной «тридцатьчетверке» на некоторое время позабыли.

На следующий день в расположении «Мертвой головы» появился сам командующий. Генерал пехоты Брокдорф фон Алефельдт не то чтобы не любил эсэсовцев, он их просто ненавидел. Еще во время Судетского кризиса тридцать восьмого года он предлагал Вицлебену воспользоваться силами его 23-й пехотной дивизии для совершения военного переворота. Однако, увидев, что англичане с французами не собираются вступаться за чехов, заговорщики отказались от своих планов по свержению власти фюрера и НСДАП.

Получив на Восточном фронте в свое распоряжение эсэсовскую дивизию, он решил использовать ее на полную катушку. Даже не очень-то щадивший своих людей Эйке неоднократно жаловался в Берлин, что Алефельдт бросает его солдат в самое пекло и совершенно иначе относится к дивизиям вермахта. И здесь, в Демянском котле, эсэсовцы «Мертвой головы» оказались в самых трудных местах обороны, спасая часто безнадежные позиции.

– Это тот самый танк? – спросил Алефельдт. – Экипаж так и не вышел? Сколько времени они уже там?

– Больше двадцати часов, господин генерал.

– Значит, уже не выйдут.

Кутаясь в утепленную шинель с меховым воротником, Алефельдт осмотрел избитые снарядами позиции. Деревня, по окраине которой проходила эта линия обороны, уже давно была превращена в труху. Вместо деревьев торчали расщепленные пни. Печные трубы, остававшиеся некоторое время на месте сгоревших изб, постепенно исчезли, превратившись в кирпичную пыль. Пейзаж напоминал Фландрию семнадцатого года, только там не было снега. «А всё-таки они держат оборону как никто другой», – вынужден был признаться самому себе генерал.

Он догадывался, что Эйке собирался использовать уцелевший вражеский танк в качестве трофейного оружия. Всем была известна страсть этого воинствующего эсэсовца к вооружению и экипированию своих головорезов. Еще до войны в кругу чиновников и генералов военных ведомств Эйке прослыл попрошайкой. Он ходил с кипой бумаг по кабинетам и буквально вымаливал для своих батальонов какой-нибудь тягач или пулемет. Никто тогда всерьез не воспринимал его странное воинство, набранное из лагерных охранников. Но теперь нельзя было не признать, что этот человек достоин уважения. Наплевав на недолеченную ногу, он вернулся в свою дивизию. Спал на снегу, ел из общего котла, из которого подчас нечего было есть. Не боялся он и начальства. Гиммлер регулярно получал его письма и рапорты с резкими требованиями пополнений и жалобами на плохое снабжение.

Через несколько дней, когда наступило затишье, о русском танке вспомнили. Он чудом не пострадал при артобстрелах и был только присыпан земляной крошкой, снегом и щепой. С башни смели мусор и, повозившись около часа, открыли люк. Экипаж – все четыре человека – был на своих местах. Одному из унтер-офицеров пришлось скинуть шинель и многое из того, что было под ней, чтобы протиснуться в тесное пространство этого ледяного склепа. Пошарив там с фонариком, он обнаружил командирский «ТТ», в обойме которого недоставало четырех патронов.

Боекомплект танка был весь расстрелян. На полу вперемешку с трупами лежала только груда пустых гильз. В пылу атаки экипаж не заметил, что остался без единого снаряда. А может, полагался на поддержку идущих сзади. Оказавшись в ловушке и понимая, что рассчитывать на своих уже не приходится, они поочередно покончили с собой. Снаружи в шуме боя выстрелов тогда никто не услышал.

Не могло быть и речи, чтобы вытащить трупы танкистов через узкие люки. Их с трудом удавалось пошевелить. Кто-то принес ножовку, чтобы отпилить руки и ноги превратившихся в камень тел. Но в тесном пространстве это была адская работа, и от затеи отказались. Через несколько часов подъехали два тягача. Танк зацепили тросами и, изрядно повозившись, с трудом вытянули из ямы. Его затащили на большой лист железа, привезенный тягачами, и вместе с погибшим экипажем увезли с передовой.

Десяток солдат начали разбирать доски и бревна разрушенного блиндажа и вытаскивать трупы погибших в нем несколько дней назад артиллеристов. Они распарывали ножами на груди мертвецов пропитанную смерзшейся кровью одежду и обламывали опознавательные жетоны. Иногда приходилось основательно поработать штыком, прежде чем удавалось отковырнуть цинковый медальон, вмерзший в лед изувеченного тела. Руководивший этой работой гауптшарфюрер обтирал отломанные половинки рукавицей и нанизывал их на шнурок. Потом они будут добавлены к другим таким же, и очередная увесистая связка этих траурных половинок отправится в дивизионную канцелярию. По выбитым на них номерам будет точно установлено имя каждого солдата и составлена соответствующая бумага. Вторая половинка жетона оставалась на трупе и отправлялась с ним в могилу.

– На черта нам этот русский танк? – спросил Рейнеке, когда они с Ротманном шли в свою часть и видели всю эту возню. – У нас что, своих нет?

– Ну здесь, как видишь, почти нет. А русских вон сколько, – Ротманн показал рукой в сторону леса.

Десятки «тридцатьчетверок» и «кавэшек» стояли повсюду. Одни были изуродованы взрывом и пожаром, у других – только перебита гусеница. Затея Теодора Эйке обзавестись несколькими грозными «Т-34» или «КВ» успеха не имела, но позже Ротманн слышал, что в дивизии «Дас Рейх» было целое подразделение на базе трофейных советских «тридцатьчетверок».

В конце апреля 1942 года Алефельд бросил остатки дивизии «Тотенкопф» в прорыв навстречу войскам генерала фон Курцбаха, и кольцо «Демянского котла» было пробито тонким «Рамушевским коридором». Много месяцев стенки этого коридора обороняли эсэсовцы Эйке. Сам он вскоре всё же был отправлен в Германию для поправки здоровья. Хлипкая связь с внешним миром восстановилась, однако до окончательной деблокады оставался еще почти год. Когда же дивизию братьев Ротманн в октябре сорок второго окончательно выводили с передовой, в ней насчитывалось 3000 человек при штатной численности 15 400.

Весь остаток дня и всю последующую ночь Антон промаялся в камере, где не было даже самого маленького окошка. Он не знал, сколько в данный момент времени и, вообще, день сейчас или ночь. Два раза ему приносили еду – хлеб с холодной тушеной капустой и что-то среднее между эрзац-чаем и эрзац-кофе. В эти моменты он спрашивал у охранника время, и тот равнодушно отвечал. Последний раз было семь часов вечера.

Интересно получается, думал Антон, если Роммель останется жив, то ему, Антону, как сказавшему неправду, не поздоровится. Если же полководец будет убит – из него и вовсе вытрясут всю душу, потому как ничего другого из него вытрясти уже будет нельзя. Только бы он не ошибся! Он вдруг вспомнил какой-то старинный анекдот, в котором один тип рассказывал не то врачу, не то кому-то еще, что предпочитает лечиться по медицинским справочникам, на что тот ответил, что он умрет от опечатки. «Совсем про меня», – подумал Антон.

Ночью он явственно услышал вой сирены и почти сразу отдаленные разрывы. Англичане, подумал Антон. Он где-то читал, что днем Германию бомбили в основном американцы, а ночью – англичане. «Вот грохнут они меня здесь за двадцать два года до моего рождения, и что произойдет? – думал он. – Распадется связь времен? Что-то не похоже. А может, и нет вовсе никакой проблемы с парадоксами причины и следствия? Меня, как щепку, отбросило назад во времени, но упал я в ту же реку и плыву в том же направлении – от прошлого к будущему. А сделать мне здесь что-нибудь существенное просто не дадут. Накроют бомбой, и конец эксперименту».

Но бомбили где-то далеко в стороне, и Антон, так и не дождавшись конца канонады, заснул, скрючившись от холода и забившись под одеяло с головой. Тусклый свет в его каземате так и не был выключен.

О наступлении нового дня Антон узнал по звуку шагов где-то наверху, глухим голосам и изредка хлопающим дверям. Он проснулся от холода и долго не понимал, где он и что с ним. Наконец, всё вспомнив и еще раз ужаснувшись всей трагичности и невозможности своего положения, он долго лежал, поглощенный своими думами. «Черт возьми, а ведь они могут передать сообщение далеко не сразу. О гибели Гюнтера Прина вообще оповестили народ месяца через полтора. Правда, здесь случай другой. Похороны Роммеля состоялись в двадцатых числах, значит, тянуть не будут».

Завтрак не отличался от вчерашнего ужина. Охранник, рыжий парень в форме эсэсмана, вероятно, контуженый или заторможенный от природы, на вопрос Антона о том, пришел ли герр Ротманн, с ухмылкой сказал, что Ротманна еще нет, а вот Хольстер уже здесь. Кто такой Хольстер, Антон не знал, но ему показалось, что где-то он уже слышал это имя. «Будем надеяться на лучшее, – успокоил он себя. – Во всяком случае этот штурмбаннфюрер пока ведет себя достаточно спокойно. Учитывая, что их тут бомбят по ночам, его поведение даже вполне уравновешенное».

Антон родился в 1966 году в Иркутске, где и прожил всю, но, как ему казалось, еще далекую до завершения жизнь. Во всяком случае так он считал до недавнего времени.

Окончив институт иностранных языков, он сразу стал школьным учителем, не пытаясь устроиться где-нибудь в более престижном месте. К работе своей он был почти равнодушен, всё свободное время посвящая различным увлечениям, периодически сменявшим одно другое. Правда, его интерес к истории, в основном к военной, возникший еще в раннем детстве, не ослабевал никогда.

Взяв в руки Гая Светония или, скажем, томик Милия Езерского, он тут же мысленно погружался в те времена, когда по простым или мощенным камнем дорогам шли римские легионы. Он явственно видел колышущиеся впереди аквиллы и весциллумы с ритмично раскачивающимися конскими хвостами. Их несли покрытые шкурами знаменосцы, лица которых едва выглядывали из разинутых львиных пастей. Следом тяжело ступали закованные в кожу и латы центурионы, груженные всяким скарбом солдаты, скрипели влекомые лошадьми и рабами баллисты и катапульты. В этом людском потоке среди пыльных красных плащей и иссеченных в боях с варварами щитов он различал бронзовые лица легионеров, щеки которых прикрывали широкие железные пластины шлемов. Он отличал принципов от триариев, гастатов от велитов.

В другие минуты перед его мысленным взором сенаторы в тяжелых белых с пурпуром тогах, стуча сандалиями по мрамору курий Юлия или Корнелия, решали вопросы войны и мира где-то на далеких берегах Дуная или Рейна, в стране пирамид или на поросших вереском холмах древней Шотландии. Он слышал скрипучий голос дряхлого Каттона Утического, в тысячный уже раз требующего в конце своей очередной речи разрушения Карфагена. Раскрывая Тарле или Манфреда, Стендаля или Делдерфилда, Антон видел летящую в стремительной атаке конницу Мюрата, ощетинившиеся штыками русские полки или отступающее под градом английских пуль последнее каре императорской гвардии на плато Бель Альянс. Понятно, что и мировые войны первой половины двадцатого века с их размахом и океанами пролитой крови тоже никак не могли пройти мимо его внимания.

Но, несмотря на всё это, он ни за какие коврижки не согласился бы всерьез и наяву встретиться взглядом со старческими водянистыми глазами Корнелия Суллы или беспощадным взором Оливера Кромвеля. И уж тем более увидеть блеск круглых стекол на добродушной физиономии Генриха Гиммлера или, скажем, Лаврентия Павловича. Историей, как и звездами, лучше любоваться с безопасного, а значит, очень большого расстояния.

В последнее время Антона особенно занимал Третий рейх и всё, что с ним было связано. В основном он черпал информацию в Интернете, в чем безусловно помогало знание немецкого языка. У него было довольно много книг, но все их он уже прочитал, а каждую стоящую новую удавалось приобретать не чаще чем раз в месяц, а то и в два. Антон уже давно заметил, что историю мира пишут англичане. Не французы, не немцы, не русские, не китайцы. Именно англичане. Какую книгу ни возьми – англичанин или американец, что почти то же самое. Будь то эпоха Наполеона или Первая мировая война. О советской же историографии он где-то прочел такую фразу: «Есть ложь, есть наглая ложь и есть советская историография» – и был согласен с ней на двести процентов. Однако, отдавая должное соотечественникам, которые просто не могли писать правду, он постепенно убеждался, что и западные историки частенько грешили против нее. Они также были мастерами замалчивания одних фактов и выпячивания других, в результате чего правда растворялась в тумане ложных впечатлений. Оставались, конечно, незыблемые даты, имена и географические названия, но история ведь не справочная книга. И хоть врали они на порядок меньше и не обращались с цифрами столь изуверски, как наши, но всё же им не грозили расстрел или ГУЛАГ. Скоро в нем вызрело твердое убеждение, что ни одно событие в человеческой истории не породило столько лжи и словоблудия, как Вторая мировая война. И вряд ли уже кто-нибудь вычистит эти авгиевы конюшни от вымысла маршалов-мемуаристов, советских академиков и патриотов, радеющих за народную честь.

Наконец, ближе к вечеру охранник молча вывел Антона из камеры и доставил в кабинет Ротманна. Штурмбаннфюрер велел задержанному сесть за свободный стол, где уже лежало несколько листов бумаги и ручка с вечным пером.

– Напишите-ка еще раз все о себе, и поподробнее, – предложил он, – время у нас еще есть.

«Видно, ничего пока не произошло», – с тревогой подумал Антон и взял ручку. Сначала он повторил то, что уже писал в первый раз. Затем, дав некоторые сведения о своем родном городе, он стал максимально подробно излагать собственные мысли и ощущения с первой минуты своего появления у парковой ограды. Никакой информации о грядущих событиях войны и послевоенной жизни он пока решил не давать. «Это им еще нужно хорошенько попросить», – зло подумал он. Напоследок Антон путано изложил свою теорию произошедшего. Он предположил, что стал жертвой научного эксперимента, причем неудачного эксперимента, проведенного кем-то и когда-то в далеком будущем. В будущем даже относительно его времени, поскольку подобное и в нем было еще совершенно невозможно. Конечно, всё это походило на бред сивой кобылы, но ничего другого не оставалось. Если без конца говорить «не знаю», можно нарваться на неприятности. В общем, рассказ получился довольно путаным, да и необходимость писать на чужом языке не способствовала успеху в эпистолярном жанре.

Когда Антон уже заканчивал, в комнату вошел какой-то парень лет двадцати пяти-двадцати семи. Одет он был в старую шинель без знаков отличия, но с желтой повязкой на левом рукаве. На повязке черными буквами было написано «Im Dienst der Deutschen Wehrmacht». Антону даже не надо было читать эту надпись – он сразу понял, что это такое. Такие повязки со словами «На службе германских вооруженных сил» носили гражданские лица, привлеченные армией в качестве помощников, а также военнопленные, изъявившие желание помогать немцам. «Наверное, хиви», – подумал Антон, вспомнив о многочисленной категории добровольных помощников из числа советских пленных, сменивших ценой предательства лагерные бараки на вполне сносное житье. По данным послевоенных немецких историков, в вермахте их насчитывалось до 600 тысяч человек. Большинство из них входили в штат дивизий сухопутных войск и несли службу в тыловых подразделениях.

Ротманн предложил Антону поговорить с этим человеком.

– О чем?

– О чем угодно, только по-русски.

«Ах вот в чем дело, – понял Антон. – Хотят проверить мое знание языка».

– Кто вы и зачем сюда пришли? – вдруг неожиданно для самого себя спросил он по-русски оторопевшего парня с повязкой.

– Я… Александр Николаевич Маслов. Мне велели явиться в гестапо, я и пришел.

– Давно в Германии? – продолжил Антон деловито допрашивать «добровольца», как он сразу окрестил его про себя.

– С прошлого года. Попал в плен и…

– Ну понятно. Чем занимаешься?

– Служу переводчиком на зенитной батарее во время налетов. Работаю с нашими на расчистке завалов, ну и что прикажут…

– Перемещаешься по городу свободно?

– В основном да.

– Что значит «в основном»?

– Есть места, куда нам заходить не разрешено.

– Это куда же?

– На территорию порта…

– Ладно, достаточно, – прервал их разговор Ротманн. Он подошел к «добровольцу» и спросил: – А теперь скажите мне: человек, с которым вы только что разговаривали, говорит по-русски свободно ?

– Да, герр штурмбаннфюрер, – вытянулся перед Ротманном Маслов, – он говорит без малейшего акцента.

– Идите, – сказал после небольшой паузы эсэсовец и, подойдя к двери, велел Курту проводить парня. Обращаясь уже к Антону, спросил: – Ну, вы закончили?

Дописав еще несколько слов, Антон поставил дату, расписался и отдал два листка бумаги штурмбаннфюреру. Тот велел Антону пересесть на другой стул и, отойдя к окну, стал читать.

В этот момент в кабинет вошел запыхавшийся Юлинг. Он был в расстегнутом плаще, держал поясной ремень с кобурой в руках, видимо, только что приехал и шел, раздеваясь на ходу. Бросив ремень и фуражку на стоящее у стены кресло, он плюхнулся на свободный стул.

– Отто, могу я с тобой поговорить? С глазу на глаз, – добавил гауптштурмфюрер, не глядя на Антона.

– Это так срочно ?

– Да, Отто, очень срочно.

– Курт! – крикнул Ротманн. – Уведите арестованного.

Когда Антона увели, Юлинг вскочил и начал расхаживать по кабинету.

– Я только что из канцеллярии крайсляйтера. Я был там по делу этого, как его… Керстена и его списков. Знаешь, что я там узнал? – он остановился и, упершись в стол Ротманна руками, воззрился на него нетерпеливым взглядом.

– Ну, у крайсляйтера можно узнать всё, что угодно, – успокаивающим голосом, с улыбкой сказал тот.

– Роммель умер! – не обращая внимания на шутливый тон собеседника, полушепотом выпалил Юлинг.

– Не может быть! – Ротманн замер с зажженной спичкой в руке. – Когда?

– Сегодня в первой половине дня. – Юлинг снял плащ и швырнул его на кресло. – Будет сообщение по радио. Больше мне ничего узнать не удалось.

Ротманн бросил догоревшую спичку на пол, встал и, подойдя к двери, приоткрыл ее. Курт барабанил на машинке. Он снова плотно закрыл дверь и вернулся к столу.

– О чем вчера говорил этот поляк? – спросил Юлинг.

– Да не поляк, а русский.

– Это сейчас неважно. Для чего ты попросил меня наводить справки о состоянии здоровья фельдмаршала? Ты представляешь, какая будет рожа у Шмица, которому я вчера звонил, когда он узнает об этой смерти? – Юлинг опять начал разгуливать по кабинету. – Сегодня, видите ли, просят узнать о здоровье всеми уважаемого фельдмаршала, а через несколько часов тот умирает! Так о чем говорил этот пол… этот русский?

– Сядь и успокойся. – Ротманн достал из шкафа бутылку и две рюмки. Разлив коньяк, он подал одну из них Юлингу и, не дожидаясь его, выпил свою. – Он говорил о том, что сегодня, 14 октября 1944 года, Эрвин Роммель умрет от кровоизлияния в мозг.

Юлинг уставился на свой коньяк остекленевшим взглядом. Потом выпил его и спросил:

– А что он сегодня рассказывал?

– Ничего. Его только что привели, а тут ты ворвался.

– Так прикажи, чтобы вернули! Пусть объяснит, откуда у него могли быть такие сведения.

Ротманн взял со стола листки с новыми показаниями Антона и протянул их Юлингу.

– На, читай. Тут он все подробно объясняет.

Пока Вилли читал, Ротманн прикурил наконец сигарету и стоял в задумчивости у окна. Поверить в то, что он, этот человек без документов, но с набором странных вещей в карманах, действительно из XXI века? Но тогда вся реальная действительность превращается в какую-то игру. Всё становится несерьезным. Жизнь, смерть, война. Все эти понятия станут чепухой, если кто-то может скакать по ступеням прошлого и будущего, появляясь в прошлом до своего рождения или в будущем после своей смерти. Если можно так обращаться со столь незыблемым фактором бытия, как ход времени, то ради чего всё остальное? Ведь святее времени нет ничего в этом мире. Даже в Библии с ее чудесами и потопами, огненной серой с небес и воскрешением мертвых нет ничего подобного. Нет потому, что такие вещи превратили бы мир в бардак, лишив его всякого смысла… Никто, кроме полоумных писак вроде Уэллса, не смеет касаться времени. Нет, должно быть другое объяснение. Можно допустить всё, что угодно, но только не это. Иначе… как там у Шекспира? Распалась связь времен? Да нет, пожалуй, похуже – не распалась, а запуталась и переплелась.

Если хоть на секунду допустить это, наши страдания и надежды, преступления и кровь – всё превратится в фарс. Мы все станем марионетками в руках смеющихся над нами кукловодов. А какие могут быть у марионеток идеи и великие учения? Разве могут они совершать великие поступки, эти куклы на веревочках?

Юлинг положил листки на стол и сказал:

– Чушь собачья! Он просто что-то знает. И мы должны выяснить что.

– Ладно, успокойся. – Ротманн сложил листки в папку и убрал ее в сейф. – Только прошу тебя – никому об этом ни слова. Как бы там ни было, а дело это непростое. Очень непростое. Но мы в нем разберемся. А сейчас надо подождать официального сообщения.

– Но учти, раз уж я замешан в этом деле, я хочу быть в курсе твоего расследования, – забирая плащ, ремень и фуражку, сказал Юлинг и вышел.

Юлинг заведовал отделом охраны и контрразведки на заводах рейха, разумеется, в рамках территории, подконтрольной гестапо города Фленсбурга. В поле зрения отдела были тысячи иностранных рабочих, от которых можно было ожидать неповиновения или мятежа. Под не менее пристальным наблюдением находились и свои. В их районе было много военных предприятий и судоремонтных верфей. К сорок четвертому году почти вся промышленность, где шла хоть какая-то производственная деятельность, уже так или иначе относилась к военной отрасли. На войну работали столяры и плотники, закройщики и забойщики скота, автослесари и рабочие сотен других профессий. За всеми требовался надзор, для чего повсюду были созданы сети осведомителей, с агентами которых приходилось постоянно работать. И даже если всё было совершенно спокойно, наверх с определенной периодичностью должны были уходить отчеты и статистика.

Конечно, гестапо не в одиночку занималось такими вопросами. Эту работу дублировала и хорошо организованная и чрезвычайно разветвленная германская полиция, главным образом та ее часть, которая называлась полицией охраны правопорядка рейха, так называемая ОРПО. Кроме собственно полиции охраны правопорядка, задержавшей Антона, в ее составе была жандармерия (сельская, горная, моторизованная), полиция охраны морских побережий (а также внутренних водных путей), полиция охраны заводов, зданий, железных дорог. К ней относилась и пожарная полиция, введенная в состав ОРПО в 1936 году. Была полиция охраны почт, административная полиция и некоторые другие. Все это были вполне самостоятельные структуры со своей униформой и знаками различия. Ко всему этому следует добавить боевые полицейские подразделения, дислоцированные на территории Германии, в состав которых входило даже несколько танковых полков. Гитлер, боясь внутреннего мятежа, не отправлял их на фронт. Это были части быстрого реагирования, предназначенные для переброски в случае необходимости в любую точку страны. Правда, за всю войну подобной необходимости так и не возникло.

Со всеми этими организациями нужно было постоянно поддерживать оперативное взаимодействие, так что и при самой спокойной обстановке работы всегда хватало. Но не о таком масштабе деятельности мечтал когда-то гауптштурмфюрер СС Вилли Юлинг.

Вильгельм Юлинг, к имени которого следовало добавлять роскошное Фердинанд, принадлежал к той группе немецкой молодежи, для которой тридцать третий год распахнул все двери к славному будущему. От них требовалось только безоговорочно верить и подчиняться.

В отличие от Ротманнов он никогда не испытывал нищеты и в детстве мало интересовался, чем живут его отнюдь не бедные родители. По материнской линии он приходился внучатым племянником фон Рентхельду, заводы которого вполне могли быть основой благополучия и их семьи. Будущий отец Вильгельма Фердинанда, принимавший участие в Великой войне, остался жив и вернулся в чине гауптмана с обоими классами Железного креста на мундире. Правда, после войны он был уволен из армии, сжатой Версалем до пределов жалких десяти дивизий, но, как истый патриот, сохранил активную жизненную позицию. В составе «Черного рейхсвера» он еще некоторое время бился в уличных сражениях с поляками в Верхней Силезии. Окончательно вернувшись домой с новым ранением и черным Силезским орлом на груди, Юлинг-старший занялся, наконец, домашним хозяйством, оставаясь ярым сторонником реванша и борьбы за отмену всех версальских ограничений. Как раз незадолго до этого у них и появился единственный сын Вилли.

Однажды, когда поздним майским вечером Вилли с группой сверстников играл в соседнем дворе, прибежавший мальчишка радостно сообщил, что неподалеку, на университетской площади, начинается факельное шествие, а потом там будет зажжен огромный костер. Все устремились в указанном направлении и на площади перед Берлинским университетом действительно обнаружили скопление народа. В основном это была молодежь. В центре площади возвышалась сооруженная из досок пирамида, рядом с которой стояла большая канистра. Поодаль находилось нечто вроде трибуны или кафедры, также сколоченной из свежих досок. Там суетились несколько десятков молодых людей, вероятно школьников старших классов или студентов. Все они имели на рукавах повязки гитлерюгенда. Несколько взрослых дядь с такими же повязками давали указания, размахивая какими-то списками и делая в них пометки. Вдали урчали два грузовика с крытыми кузовами, из которых спускали на землю небольшие стопки, перевязанные веревками. Подойти ближе не удавалось, так как вся территория вокруг будущего костра была оцеплена. Вилли с друзьями удалось пробиться к самому оцеплению. Рядом с ними оказалась стайка девчонок из юнгмедель. Они весело смеялись, размахивая маленькими флажками со свастикой.

Тем временем уже совсем стемнело, и вдруг в десятках мест вокруг вспыхнули факелы. Небо от их света совсем померкло. Стало страшно и весело. Девчонки завизжали, подняв флажки над головой. Все ожидали чего-то значительного и необычного.

В этот момент к ребятам подошел молодой, но серьезного вида парень со шнуром старшего руководителя.

– Эй вы, пимпфы! Нечего глазеть. Давайте-ка на подмогу! – Мальчишки гордо посмотрели на девчонок и бросились в указанном им направлении. Через пару минут они, пыхтя и отдуваясь, полубегом переносили стопки с книгами – а это оказались именно книги – от грузовиков к деревянной кафедре, на которой в это время устанавливали микрофон. Там ребята постарше развязывали веревки и под руководством еще более старших сортировали книги по кучам. Ни Юлинг, ни его товарищи толком не понимали, что творится, но причастность к происходящему делала их просто счастливыми.

Еще через несколько минут начался митинг. Над площадью полетели слова оратора.

– Язык и письменность коренятся в народе. Немецкий народ несет ответственность за то, чтобы его язык и его письменность оставались чистыми… – вещал взволнованный, но хорошо поставленный голос молодой девушки. – Сейчас разверзлась пропасть между написанным и немецкой народностью. Это состояние – позор! Чистота языка и написанного на нем зависят от тебя! Твой народ передал тебе язык для сохранения… Наши опаснейшие враги – еврей и тот, кто у него в кабале!

Вилли не знал тогда о «Двенадцати тезисах против негермаyского духа», которые зачитывала студентка. Конечно, он что-то слышал об этом в школе краем уха, но вокруг тогда происходило столько интересных событий, что тринадцатилетнему мальчишке, как и его друзьям, было некогда вникать во всякие акции и кампании. Он остановился с очередной стопкой книг в руках и вдруг понял, что участвует в казни. Взглянув на обложку верхней книги, Вилли прочел имя автора – В. Хагеман. Сейчас вспыхнет костер, и этот томик в бледно-зеленом переплете будет брошен в огонь. За что? А впрочем, раз жгут, значит, есть за что!

– Еврей может думать только по-еврейски. Если он пишет по-немецки – он лжет! – продолжал звенеть над площадью юный и твердый голос немецкой молодежи. – Мы хотим искоренить ложь и заклеймить предательство, мы хотим создать для студенчества вместо очагов бездумия очаги дисциплины и политического воспитания!

– Ну, ты чего встал? – окрикнул Вилли пробегавший мимо Гельмут Форман, сын врача, семья которого жила по соседству с Юлингами. – Там еще знаешь сколько осталось!

Выйдя из оцепенения, Вилли поднес к трибуне свой груз, который у него буквально выхватили из рук. Бечевки уже не развязывали, а вспарывали ножами, благо у каждого они висели на поясных ремнях.

– …Мы требуем от цензуры, чтобы еврейские произведения издавались только на еврейском языке. Строжайше запретить им употреблять готический шрифт. Готический шрифт только для немцев!.. Мы требуем от немецкой молодежи показать волю и способность для самостоятельного осознания и решения. Мы требуем от немецкой молодежи держать в чистоте немецкий язык. Мы требуем от немецких студентов… Мы требуем от немецких преподавателей… Мы требуем, чтобы немецкая высшая школа стала оплотом немецкой народности и полем битвы за немецкий дух!

Голос над площадью смолк. Наступила минутная пауза, но вот несколько человек с факелами подошли к подготовленному костру, и он взорвался жарким пламенем, взметнувшимся в ночное небо. Стоявшие рядом отпрянули от неожиданности и попятились в стороны. Начался решающий момент «аутодафе», сценарий которого был составлен в духе «варбургфеста», когда в октябре 1817 года германские студенты тоже жгли крамольные книги.

– Против классовой борьбы и материализма, за народную общность и идеализм в жизни! Во имя всего этого я предаю пламени писания Маркса и Каутского! – возвестил стартовый лозунг новый оратор, после чего в костер полетели первые книги.

Это были пухлые тома, которые пытались швырнуть в огонь так, чтобы они растрепались в полете. С них как бы срывали одежды. Что может быть более комичным и жалким, нежели летящая в огонь растрепанная книга классика? Таким образом старались унизить в глазах публики, привыкшей почитать печатное слово, и сами книги, и их авторов. Малолетки из юнгфолька засвистели, атолла одобрительно загудела и зааплодировала.

– Против подлости мышления и политического предательства, за беспредельную преданность народу и государству! Во имя всего этого я предаю пламени сочинения Фридриха Фостера!

– Против разлагающего душу преувеличения значимости секса, за аристократизм человеческой души! Во имя всего этого я предаю пламени писания Зигмунда Фрейда!

Выкрикивавшие лозунги ораторы сменяли один другого. Юноши чередовались с девушками, как бы высказывая таким образом чаяния и стремления всей немецкой молодежи.

– Против искажения нашей истории и умаления наших великих деятелей, за почитание нашего прошлого! Во имя всего этого я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хагемана!

Юлинг услышал знакомую фамилию и тут же представил себе, как в огонь летит тот зеленый томик, который лично он доставил к месту казни.

– Против литературного предательства солдат Великой войны, за воспитание народа в духе истины! Во имя всего этого я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка!

Вслед за «Западным фронтом» в костер еще долго летели книги Теодора Вольфа и Георга Бернгарда, Альфреда Керра и Осецкого, Толстого и Чехова. Их стали бросать прямо связками, уже не разбирая очередности. Объявляли анафему Генриху Манну, а в костер швыряли Эрнеста Глезера и Эриха Кестнера. Многие книги не хотели гореть, образуя черную дымящуюся груду возле костра. Тогда из толпы туда летели факелы. Какой-то особенно рьяный функционер гитлерюгенда, наверняка не представлявший себе и сотой доли того, о чем говорилось и за что жгли эти книги, подбежал к груде с полупустым ведерком и плеснул на нее так, что выронил и само ведерко. Его едва успели оттащить от взметнувшегося пламени, ухватив за куртку.

Глядя на всё это из окон соседних домов, многие из тех, кто уже не причислял себя к молодежи, понимали, что что-то новое и радикальное стремительно входит в их жизнь. Несколько дней назад они сами вычищали свои домашние библиотеки от скверны, подчиняясь разосланному каждому немцу предписанию с «черным списком». Перед тем как отложить обреченную книгу, некоторые из них вынимали свои закладки или просматривали страницы – нет ли там пометок. Поэтому они знали, чьи мысли горели сейчас на университетских площадях по всей Германии. Любовь и веру в человека, наивные мечты, большие надежды и безнадежные утопии, и судьбы, судьбы тысяч людей пожирал бескомпромиссный огонь национал-социализма. Сегодня, на сотый день канцлерства Адольфа Гитлера, 10 мая 1933 года из этого огня рождалась новая страна. Имя ей было Третий рейх. Его отныне и на тысячу лет вперед следовало писать только черными готическими буквами.

К шестнадцати годам Вилли Юлинг сам уже был активным членом гитлерюгенда. Он гордо носил чин шарфюрера, всегда ходил с повязкой на рукаве и ножом на поясе, на черной бакелитовой рукояти которого выделялся красно-белый ромб со свастикой. Судьба к тому времени давно уже одарила его новым родственником. Когда Вилли было всего три года, на его тетке – дочке фон Ретхельда – женился некий адвокат с распространенной фамилией Вольф. Он был старше Вилли ровно на двадцать лет и стал на основании этого брака его законным дядей. К тридцать шестому году этот самый дядя Карл был уже депутатом рейхстага от Гессена и, что более важно, начальником личного штаба рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и его доверенным лицом. С таким дядей двери, открытые в тридцать третьем году для золотой арийской молодежи, распахнулись для юного Вилли еще шире. За ними, можно сказать, появилась красная ковровая дорожка, ведущая на вершины иерархической лестницы Третьего рейха. Конечно, для этого нужно было еще немало потрудиться, а кое-где и поработать локтями.

И Вильгельм не терял времени даром. В семнадцать лет он, отработав положенный срок в лагерях Имперской трудовой службы, поступил не без протекции дяди в один из четырех орденсбургов, располагавшийся в Фогельзанге.

Став юнкером самого престижного нацистского учебного заведения, Вилли не готовил себя к карьере партийного деятеля, для воспитания которых и были созданы эти четыре «орденских замка». Хозяйственные заботы гауляйтера, до больших золотых дубовых листьев в красных петлицах которого он мог бы дорасти годам к сорока, его не привлекали. Он уже давно видел себя только в черном мундире СС. Конечно, попасть в эту организацию можно было и без всяких там престижных школ, но Юлинг хотел войти в ряды избранных в высшей степени подготовленным и сразу занять в них почетное место впереди. Вслух об этом он предпочитал пока не говорить. У данного учебного заведения были всё же иные задачи.

Прилежно занимаясь и быстро став камерадшафтсфюрером в среде юнкеров, он воспитывал в себе командирские качества, отрабатывая их на личном составе подчиненного ему отряда из тридцати пяти человек. При этом Вилли не забывал регулярно писать письма дяде Карлу, постоянно напоминая о себе и высказывая в них наивысшую преданность делу фюрера и партии. Зная о том, что все письма проходят через руки адъютанта замка, он попутно укреплял свое положение и в глазах администрации. Каждое такое письмо заканчивалось неизменными: «Искренне ваш…» и «Хайль Гитлер!».

Как-то в рамках большого курса «Основоположники национал-социализма» Вилли со своими товарищами изучал жизнь и смерть своего знаменитого тезки Вильгельма Густлова. Тогда на учащихся произвели большое впечатление слова этого швейцарского нациста, сказанные им однажды: «Больше всех в мире я люблю свою мать и жену. Но если фюрер прикажет убить их, я это сделаю без колебаний». Преподаватель дважды прочел их студентам, как пример высшей степени преданности, к которой должны стремиться все они. Затем он долго и пафосно зачитывал речь Гитлера, произнесенную на похоронах Густлова в Шверине, уроженцем которого покойный был и куда с помпой было доставлено его тело из Давоса. Дойдя в своем выступлении до убийцы преданного делу партии великого немца, фюрер сказал: «Я объявляю этого негодяя Давида Франкфуртера своим личным врагом!» Тогда Юлингу пришла в голову крамольная мысль, вернее, даже не мысль, а вопрос: что значит быть личным врагом фюрера? Личный враг такого человека сам должен быть незаурядной личностью, имя которого непременно останется в истории…

Три года учебы прошли незаметно. Он никогда не скучал по дому и даже не был особенно убит горем, когда узнал летом тридцать девятого о смерти своего отца. Такие события, как присоединение к рейху Австрии или Судет, ввод войск в Рейнскую область или победоносное возвращение легиона «Кондор», занимали его гораздо больше. В такие дни в его бледно-голубых глазах, казалось, можно было прочесть разом все девизы, начертанные на клинках хольбайновских кинжалов и изысканных кортиков всех национал-социалистских организаций. В сущности, таким же был и его отец.

И вот наступил великий сороковой год! Франция еще не пришла в себя от ошеломляющего разгрома. Англичане и всякое отребье, набранное ими в доминионах, едва унесли ноги из Дюнкерка, побросав всё, что притащили с собой на континент. Дания, Норвегия, Бельгия и Голландия существовали на карте Европы лишь постольку, поскольку это им еще было разрешено фюрером. О разорванной надвое между рейхом и большевиками Польше уже никто и не вспоминал. На очереди Южная Европа, а там и весь мир!

Двадцатилетний Вилли Юлинг сидит на террасе загородного дома и пьет кофе в обществе бригаденфюрера СС Карла Фридриха Вольфа, своего дяди и лучшего друга. Сорокалетний генерал, долгое время не обращавший особого внимания на своего назойливого племянника, наконец решает, что в судьбе парня надо поучаствовать. Всматриваясь в возмужавшее лицо темного блондина с бледно-голубыми глазами, он догадывается, что этот может далеко пойти. Да и недавняя мучительная смерть отца Вилли от рака и скорое повторное замужество его матери за государственным служащим среднего ранга обязывают генерала помочь юному карьеристу,

– Ладно, давай свое заявление, раз уж ты всё решил. Отправишься сначала на подготовительные сборы, а там посмотрим. Если хочешь, поедешь в Баварию в Бад Тельц, в школу офицеров СС. Но учти, тамошние юнкера – все унтер-офицеры, прошедшие фронт. Половина из них с крестами. Это тебе не орденсбург с пай-мальчиками из юнгфолька.

Бой барабанов, свет семидесяти пылающих факелов в ночи и шелест черных знамен.

В этот безлунный ноябрьский вечер уже полностью стемнело. Небольшой треугольный двор, окруженный с трех сторон каменными стенами с крутыми черепичными крышами наверху, вымощен булыжником. Две более длинные стороны треугольника образуют стены в два этажа, третью – трехэтажная. Кладка простая, без каких-либо украшений, даже грубая. В редко расположенных окнах нет ни малейших признаков света. По углам возвышаются круглые башни. Две по сторонам короткой трехэтажной стены пристроены снаружи периметра и из колодца двора почти не видны. Их венчают одинаковые черепичные купола в форме колоколов. Третья, низкая и гораздо более широкая, стоит в вершине острого угла, и часть ее стены с главным входом, закрытым массивной дубовой дверью, выдается во двор. Над ней нет никакого шатра, и плоскую, вымощенную плитами площадку наверху окружает каменный парапет с несколькими смотровыми проемами. Эта четырехэтажная башня напоминает шахматную ладью с шестью или семью длинными невысокими зубцами. Во всём облике строения ощущается суровый аскетизм и мощь.

Это замок Вевельсбург. Найденный как-то Гиммлером в лесах Вестфалии, он стоял на высоком холме с крутыми, местами почти отвесными, склонами. Полуразрушенное, но всё еще мощное строение как нельзя более вписывалось в замыслы рейхсфюрера о создании духовного центра своего черного ордена. Приступив в 1934 году к его реставрации, он к началу войны восстановил былое величие, сохранив в нем стиль и дух германского Средневековья. Замок стал его штаб-квартирой, хранилищем реликвий, местом торжественных обрядов и тайных ритуалов. Все помещения обрели особое значение, а некоторые стали мистическим местом, куда доступ был возможен только посвященным. В стенах Вевельсбурга располагался и филиал Аненербе – еще одного детища Гиммлера – целой сети институтов по изучению наследия великих предков. Здесь же в одном из трех корпусов проживали юнкера, сюда привозили для принятия торжественной присяги анвартеров – кандидатов в члены СС. Разумеется, из состава элиты рейха.

В этот поздний, холодный и ветреный вечер 9 ноября 1940 года, в семнадцатую годовщину мюнхенского восстания, во дворе замка мелкой дробью бьют двенадцать барабанов. Вдоль двух длинных стен стоят сто девяносто восемь человек в черных мундирах без погон, с черными, обшитыми серебристым кантом петлицами, на которых еще ничего нет. Это анвартеры. Белые рубашки, черные галстуки и ремни, красные повязки со свастикой и черные блестящие стальные шлемы с отчетливо различимыми черными рунами в белом щите над левым ухом. В руках каждого третьего горящий факел. Девяносто девять человек вдоль одной стены, девяносто девять – вдоль другой.

У трехэтажной стены восточного корпуса располагается еще одна группа людей. Человек сорок. Все тоже в черном, с яркими погонами на правых плечах и в таких же стальных шлемах, что и анвартеры. Накрапывающий мелкий осенний дождик делает и без того блестящую поверхность касок сверкающей в отблесках десятков факелов. Белые аксельбанты, парчовые пояса и длинные прямые шпаги на левом боку стоящих подчеркивают торжественность момента. Ночь, барабанная дробь, хлопки огромных, тяжелых от сырости полотнищ, едва различимых в ночи над башнями замка, – всё это придает и без того волнующему зрелищу облик некоего языческого обряда или казни. Кажется, вот-вот раздастся крик жертвенного животного и на камни брызнет, пузырясь, еще живая, алая кровь.

В первом ряду блеск очков выделяет из общей массы лиц одутловатую физиономию Гиммлера. Рядом с ним стоят группенфюреры, позади – чины поменьше. Половина присутствующих являются гостями церемонии. Это – гауляйтеры, крайсляйтеры, руководители гитлерюгенда и представители некоторых других национал-социалистских организаций и корпусов. Все они, кроме всего прочего, члены СС, также в черном, и, если бы не награды, невозможно было бы отличить партийного функционера районного масштаба от командира боевого танкового полка.

В геометрическом центре двора двое эсэсовцев в белых перчатках с раструбами держат большой красный флаг с черной свастикой в белом круге. Его древко располагается горизонтально над землей, и полотнище почти касается мокрых камней двора. Это знамя крови, блютфане, главная святыня нацистов, переданная фюрером на хранение в СС и доставленная сегодня из Мюнхена на самолете всего на несколько часов. Сразу же после ритуала этот флаг, пробитый пулями на подступах к Одеонсплац в двадцать третьем году, будет отправлен самолетом обратно. Тысячи человек в Мюнхене, как и по всей Германии, сегодня приносят клятву верности на знаменах.

Один знаменосец держит нижний конец древка, другой – поддерживает флаг с противоположной стороны. Тот, что держит древко, – штурмбаннфюрер Якоб Гримингер – бессменный знаменосец блютфане. На его груди блестит бляха с орлом. По обе стороны от него замер эскорт из двух офицеров с обнаженными и опущенными вниз клинками длинных шпаг. Время от времени от стен, вдоль которых стоят кандидаты, отделяются шесть человек, по три от каждой шеренги. Они уже без головных уборов. Подойдя к флагу с двух сторон, они кладут на его древко левую руку, подняв при этом ладонь правой, согнутой в локте руки, вверх. Когда шесть двуперстий занимают необходимое для принесения торжественной клятвы положение, барабаны резко смолкают. Через две секунды после наступления тишины не всегда стройный хор из шести волнующихся голосов произносит:

«Клянусь тебе, Адольф Гитлер,

Тебе – фюреру и канцлеру германского рейха,

Быть верным и храбрым.

Я торжественно обещаю тебе и назначенным тобою начальникам

Хранить послушание до самой смерти,

И да поможет мне бог».

Как только смолкает последнее слово, барабанная дробь возобновляется и шестерка, сделав шаг назад, поворачивается кругом. Вернувшись на свои места, они надевают шлемы, которые держали их товарищи, а тем временем уже следующая партия направляется к флагу для принятия присяги. При этом те, кто держал факелы, передают их соседям.

Вилли Юлинг стоял в числе этих двух сотен молодых людей. Он не раз принимал участие в церемониях с флагами и барабанами. В орденсбурге подъемом флага начиналось каждое утро, а кличем «Heil Hitler!» – каждый первый урок нового дня. Но всё это не могло сравниться с происходящим теперь. Во-первых, потому, что через несколько минут его жизнь фактически уже не будет ему принадлежать. Во-вторых, потому, что завтра он наденет на правое плечо погон нижнего чина СС, а в его правой петлице появятся две серебристые руны «зиг», эти пронзающие души и сердца молнии, и каждый будет знать, что перед ним член самой могущественной в мире организации. С погоном и рунами, в фуражке с мертвой головой на околыше, он через несколько дней приедет домой, чтобы уже через неделю отправиться в Бад Тельц – школу офицеров СС.

Его трясло мелкой дрожью, как, впрочем, и всех стоящих рядом. Прежде всего от холода. Ветер внутрь двора почти не проникал, однако долгая неподвижность и легкая не по сезону униформа сделали свое дело. Но в дрожи была и нервная составляющая. К тому же он всё время боялся от волнения перепутать слова клятвы, хотя она и была, пожалуй, самой короткой из всех клятв в рейхе.

Но всё прошло хорошо. Его шестерка – двадцатая по счету, – чеканя шаг, подошла к флагу, произнесла необходимые слова и так же четко вернулась на место. Фамилии новых эсэсманов были тут же внесены в список принявших присягу одним из членов комиссии. Он стоял у входа в западную башню и делал отметки в специальном журнале. После этого напряжение немного спало, и Вилли с нетерпением ждал, когда пройдут оставшиеся тринадцать шестерок. На это ушло еще сорок минут.

После того как последние шесть душ, тел и сердец были вручены фюреру, барабаны смолкли, флаг был переведен в вертикальное положение и в сопровождении эскорта отправлен к восточной стене. Затем с довольно долгой речью выступил Гиммлер. Он говорил напыщенно и парадно. Его речь касалась в основном того, что надо, не оглядываясь ни на что, верить. Причем только фюреру, и никому другому. «Вера – священное слово. Поэтому его не стоит употреблять всуе. Она должна быть так же естественна для вас, как и чистый воздух, которым вы дышите…»

Много слов было сказано и о чести: «Свободному человеку нужна честь. Ваша честь в том, какими вы видите себя сами. Благороден мужественный. Благоролен тот, кто бескорыстен и честен…» О долге: «Долг – это суровый труд, пока он не исполнен. Долг – это радость и ликование, когда вы сделали всё, что смогли. Долг – это чувство ответственности. Долг – это то, чего требуют от нас семья, нация и государство…» О крови и предках: «В нашей крови мы несем священное наследие отцов и пращуров. Мы не знаем их, бесконечной чередой уходящих во тьму ушедших веков. Но все они живут в нас и благодаря нашей крови живут вместе с нами в наших сегодняшних делах…» Говорил он о боге и дьяволе, природе и отечестве, мужественном немецком солдате и подлом и коварном враге. Всё это продолжалось в стиле перечисления бесконечных девизов и лозунгов. Но присутствующие не ощущали перебора. Все были подготовлены предшествующим ритуалом к восприятию именно такой тирады без конкретики текущего момента и сегодняшних задач. Закончил рейхсфюрер словами: «Эсэсовцы, всегда помните девиз, выбитый на пряжках ваших ремней: „Моя честь – это моя верность!“

Когда он внезапно замолчал, после некоторого замешательства вдруг раздалась команда, которую Юлинг не сразу понял, и в ночное небо Вестфалии из колодца Вевельсбургского замка взлетело троекратное «Зиг хайль!». Две с половиной сотни рук взметнулись вверх, после чего, сказав что-то своей свите, Гиммлер прошел, слегка сутулясь, вдоль двора и исчез за поспешно распахнутыми перед ним дверями западной башни. За ним проследовали группенфюреры свиты и гости. Мгновенно осветилось полтора десятка окон, и двор залил уютный свет. Факелы были потушены в стоящих у стены ведрах с водой, и бывшие анвартеры гурьбой устремились к двери. Начиналась уже не столь официозная часть сегодняшнего торжественного дня.

Большая столовая, сплошь заставленная длинными столами, быстро заполнялась. Вдоль столов стояли такие же длинные скамьи, и только к столу, предназначенному для руководства, были приставлены стулья с высокими спинками в готическом стиле. Центральную часть спинок обтягивала темная кожа с большими орлами и статичной свастикой, не повернутой на угол, а покоящейся на одной из своих сторон. Невысокий беленый потолок пересекали мощные деревянные балки почти черного цвета. Сверху свисало несколько кованых люстр. Вдоль стен и в простенках между окнами располагались светильники из такого же кованого железа.

Когда озябшие молодые эсэсовцы, еще продолжавшие потирать окоченевшие руки, заняли свои места, появились офицеры. Их было немного, не более десятка. Гиммлер с большей частью присутствовавших во дворе гостей в застолье участия не принимал. Он вообще не был сторонником таких мероприятий и, в отличие, например, от Геринга, никогда не использовал свой замок для личных увеселений. Возможно, он уже проводил в каком-нибудь мрачном зале совещание, больше напоминавшее спиритический сеанс, или уехал вместе с кровавым флагом и своей свитой в Падерборн, чтобы вылететь оттуда в Мюнхен.

Поздравив еще раз вновь избранных членов организации, уже от себя лично и от персонала гарнизона, заместитель коменданта замка провозгласил тост за фюрера, и после дружного «Хайль!» первые шестнадцать литров спиртного исчезли в двухстах с небольшим глотках присутствующих, выстроившихся вдоль столов. Потом все сели, и помещение наполнилось обычным шумом, характерным в таких случаях. Затем еще два раза пили стоя, после чего начальство покинуло пир, отправившись в другое место, возможно, с более изысканной закуской. Оставшись одни, эсэсманы минут через пятнадцать почти всё съели и выпили (не очень их побаловали) и, окончательно разогревшись, отправились на свежий воздух – помещения замка были хорошо натоплены. Разбившись на группки, они бродили по двору, курили, а узнав, что открыта дверь, ведущая на западную башню, многие устремились туда. Поднялся наверх и Юлинг.

Когда он стоял, облокотившись на камни одного из проемов, окаймлявшего верхнюю площадку парапета, к нему кто-то подошел.

– Вилли, ты, что ли?! – раздался веселый голос. – А я всё думал, ты или не ты. Я стоял напротив вашего ряда во время клятвы, а в столовой потерял тебя из виду. Ты когда приехал?

– Сегодня, – ответил Юлинг, постепенно узнавая не столько по внешности, сколько по манере говорить одного из товарищей детства, жившего с ними по соседству, пока семья Юлинг не переехала в другой район Берлина. В руке тот держал полупустую бутылку и весело улыбался. – Гельмут? – удивленно воскликнул Юлинг. – Гельмут Форман?

– Он самый! Только не Форман, а Баер.

– Как это? – удивился Юлинг. Теперь он уже точно вспомнил Гельмута Формана. Их отец был известным в том районе врачом, пользовавшим и семью Юлинг. Именно он, Вернер Форман, поставил смертельный диагноз его отцу еще в тридцать третьем.

– Ну, это долгая история. Расскажу как-нибудь в другой раз. А ты, я слышал, поступил в какой-то университет? И вдруг здесь, вступаешь вместе со мной в СС ?

– А чем я хуже тебя? – полушутя ответил Юлинг. – Кстати, никакого другого раза может не быть. Завтра мы разъедемся и можем уже не увидеться.

– Да, это точно. Давай тогда выпьем!

Они сделали по глотку прямо из горлышка. Потом Форман (или как он там теперь назывался) закурил, предложив сигарету и Юлингу. Захмелевший Вилли не отказался, хотя курить по-настоящему так и не научился. Он всматривался в лицо своего бывшего приятеля, которого не видел лет семь. В их возрасте перемены за такой срок бывают разительными. Удивительно, как Гельмут вообще смог узнать его.

– И всё же, при чем тут Баер? – спросил он друга детства. Гельмут несколько раз глубоко затянулся, поставил бутылку на каменную плиту пола и сказал:

– Помнишь моего отца? Ну так вот, уже после вашего переезда его арестовали.

– Как арестовали? – удивился Юлинг.

– Как арестовывают. Болтал лишнее, вот и доболтался.

Оба помолчали, и Гельмут рассказал свою историю.

Где-то недели через две после расправы над Ремом и его бандой, уже после знаменитой речи фюрера в рейхстаге по этому поводу их отец не вернулся с работы. Вместо него пришли люди в черной униформе и устроили дома обыск. Допросили мать. Потом невесть откуда взявшийся добродушного вида дедок в больших очках с толстенными стеклами долго беседовал с Гельмутом. Он поведал ему, что папа совершил нечто нехорошее, но ему можно помочь. Для этого он, Гельмут, хороший мальчик и воспитанник юнгфолька, должен рассказать доброму дяде о разговорах и знакомствах своего папы. Имелись в виду те разговоры, в которых папа нехорошо отзывался о фюрере и других членах правительства. Гельмут хоть и был тогда еще тринадцатилетним пацаном, но уже понимал, что как раз такие его показания папе никак не помогут. Но он сделал вид, что верит доброму дяде, и наплел что-то не очень существенное. Поняв, что толку от пацана не будет, тот, потрепав его по голове, ушел. А через две недели забрали мать. Но еще до этого, да Гельмут и сам это слышал, она рассказала ему, что их отец возмущался убийством одного известного в Берлине и во всей Германии музыканта. Его в ту ночь, что получила потом название «ночи длинных ножей», перепутали с кем-то из черного списка. Просто совпали имя и фамилия. Затем вдове убитого прислали с извинениями запечатанный гроб и запретили его открывать.

Короче говоря, скоро он, Гельмут, и две его младших сестры остались втроем. Впрочем, ненадолго. Через день после ареста матери к ним пришли какие-то люди из социальной службы и забрали сестер в интернат, который располагался на окраине города. Оставшись совершенно один, он чуть было не впал в отчаяние. За квартиру нужно было платить. Родственники резко отдалились от него. Правда, вмешался гитлерюгенд. Гельмуту предложили написать письмо на имя тогдашнего рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха с осуждением отца и матери и выражением клятвенной верности канцлеру и фюреру. В этом случае ему, как многим в то время детям и подросткам, оказавшимся в аналогичных обстоятельствах (при условии, конечно, необходимой расовой чистоты), выпадала возможность стать воспитанником одной из школ-интернатов на полном государственном (точнее, партийном) обеспечении. Таких детей-сирот, отрекшихся от своих заблудших родственников, называют сейчас детьми фюрера. А для полной чистоты сиротства неплохо было бы еще и поменять фамилию, окончательно разорвав все связи с родителями. Гельмут Форман так и сделал, став Гельмутом Баером – воспитанником школы-интерната в Магдебурге. По его просьбе поменяли фамилии и сестрам. А в тридцать седьмом году, когда открылись первые так называемые школы Адольфа Гитлера, он был направлен в одну из них.

– Ну, дальше ясно, – сказал Юлинг, успевший снова озябнуть. – Пойдем вниз, смотри, уже все куда-то подевались.

Гельмут взял бутылку, знаком предложил другу и, когда тот отказался, допил одним глотком остатки. Затем, размахнувшись, швырнул ее далеко в черноту пропасти, куда-то к подножию холма, заросшему кустарником.

– Ты что делаешь? – испугался Вилли.

– Да нет там никого.

Они прислушались и, не услышав ничего, кроме хлопков черного полотнища над их головами, пошли спускаться.

На следующее утро, получив в канцелярии замка членский билет, Юлинг уехал на автобусе с группой других эсэсманов в Падерборн, сел там на поезд и еще через день уже был дома. Гельмута он больше не видел. Вероятно, тот уехал еще раньше.

Отчим осмотрел его униформу, повертел в руках билет члена СС за номером 567244 и долго и нудно расспрашивал о замке, ритуале и планах на будущее. Через несколько дней Вилли отправился в Бад Тельц.

Величественное строение с круглыми башнями на фоне альпийских гор Южной Баварии стало на следующие полтора года новым местом жизни Вильгельма Юлинга. Контингент учащихся этой школы резко отличался от элитарных подростков Фогельзанга. В основном это были деревенские парни, уже прошедшие фронт, иногда достаточно образованные, но, конечно, не чета Юлингу. Зачастую они были просто наивны, не понимая глубинных основ национал-социализма, во всяком случае так, как понимали их фюрер и он сам. Как бы там ни было, через некоторое время общительный Вилли втянулся и в эту среду и даже кое с кем подружился. Он постепенно перестал сравнивать этих, часто неотесанных парней с утонченными в некоторых отношениях юношами из фогельзангского замка.

Большинство учащихся школы имели боевые награды. Ленточка Железного креста 2-го класса здесь считалась обычным делом, а у некоторых слева на груди были и «первоклассники». Юлинг же не имел даже военного значка. Хорошо, хоть спортивный значок СА серебряной степени, ставший к тому времени общегерманским, скрашивал пустоту его простой солдатской куртки цвета фельдграу.

Распорядок дня в школе был построен по очень жесткому графику. Свободного времени, чтобы побродить по окрестностям с томиком стихов или приключенческим романом, оставалось немного. С утра шли занятия в классах, во второй половине дня они часто, если позволяла погода, продолжались на открытом воздухе. Лекции, работа с картами и тетрадями сменялись отработкой тактических навыков на местности и спортивными упражнениями. Кроссы, верховая езда, прыжки в длину, плавание в великолепном крытом бассейне, футбол и гимнастика перемежались с ползанием при полной выкладке, метанием гранат и стрельбой из пулемета.

В школе было несколько хорошо оборудованных спортивных залов. Восемь чемпионов страны вместе с другими инструкторами и тренерами готовили из курсантов Бад Тельца идеальных солдат фюрера. Они не забывали его слова:

«Мне нужна молодежь упругая, как кожа, и прочная, как крупповская сталь».

Юлинг увлекся модным тогда среди молодой германской элиты фехтованием. Он любил сражаться сам, облачившись в белый костюм и маску. Не меньше ему нравилось и болеть вместе с вопящей и ликующей толпой товарищей, наблюдая, как сверкающие клинки друзей со свистом рассекают воздух.

К ним часто приезжали гости. Наведывался Гиммлер, бывали знаменитые командиры, такие, как Дитрих, Биттих, Штайнер, Эйке. Приезжал Розенберг, сын которого проходил здесь обучение. Школа внимательно следила за ходом войны. Каждая новая победа непременно становилась главной темой на несколько дней. Ее обязательно отмечали торжественным построением, лекцией и праздничным ужином. Взятие острова Крит или захват войсками Роммеля Тобрука были обставлены здесь как выдающиеся победы германского оружия. Летом 1941 года особое внимание всех обитателей Бад Тельца привлек новый театр военных действий на востоке. Многие курсанты боялись только одного – что они не успеют принять участие в последних великих сражениях. Впрочем, уже к Рождеству такие опасения постепенно улетучились. Оказалось, что работы хватит на всех. А еще через несколько месяцев в некоторых головах, чьи мозги не доверху были заполнены «безоговорочной верой», появилась прочная убежденность в том, что на их век хватит не только побед и сражений, но и возможностей оказаться в списке тех, кто «до конца выполнил свой долг».

Именно с такой уверенностью поздней осенью сорок второго года Вильгельм Юлинг с тремя звездочками унтерштурмфюрера на левой стороне черного воротника прибыл в Берлин. Война уже грохотала вовсю. И в самой Германии всё уже давно не было в полном порядке. Десятки городов лежали в развалинах, еще сотни ожидали своей участи.

Анализ же происходящего на фронтах и вовсе наводил на безрадостные размышления. Англия так и не была побеждена. В Северной Африке фронт перемещался то на восток в Египет, то пятился обратно на запад в Триполитанию. В России русские никак не хотели сдаваться, хотя были разбиты везде, где только можно, потеряв, если верить Йозефу Геббельсу, уже две свои армии довоенной численности. Рассудительный ум и простой здравый смысл подсказывали Юлингу, что соваться в пекло не стоит. А что война превращается в нечто затяжное и непредсказуемое, он уже догадывался. Официальная цифра потерь, озвученная по радио фюрером, подтверждала его опасения. Восемьсот тысяч человек только на Восточном фронте! Нет, Вилли Фердинанд Юлинг не собирался становиться пушечным мясом. Его бывшие однокашники по орденсбургу сейчас на теплых местах, и он не будет таким идиотом, чтобы замерзнуть где-нибудь под Ленинградом или подцепить лихорадку в Африке.

Дядя Карл, учитывая полученное племянником образование, устроил Юлинга в департамент экономики и управления СС. Это учреждение занималось хозяйственными вопросами, строительством жилья и некоторых предприятий, контролировало финансовый оборот и призводственную деятельность в концентрационных лагерях. Именно здесь Юлинг приобрел множество знакомых и обзавелся полезными связями в других департаментах. По роду своих обязанностей он часто бывал в командировках. Ездил и на оккупированные рейхом территории.

Но вот в ноябре 1943 года уже оберштурмфюрер СС Вильгельм Юлинг неожиданно получает от своего непосредственного начальника особое и очень ответственное задание, идея которого исходила от самого Гиммлера. Касалось оно запутанной и сколь громкой, столь же таинственной истории с сокровищами бенедектинского монастыря и аббатства Монте-Кассино, что вот уже почти четырнадцать веков располагалось в девяноста километрах к юго-востоку от итальянской столицы. Суть ее вкратце была в следующем.

К осени сорок третьего года, наступая с юго-востока на северо-запад по Апеннинскому полуострову, англо-американские войска уперлись в так называемую линию Густава – хорошо укрепленную линию немецкой обороны, протянувшуюся от залива Гаэта в Тирренском море до Адриатического побережья. Здесь, примерно в центре голенища итальянского «сапога», немецкая группа армий «Ц» под командованием фельдмаршала Кессельринга намеревалась стоять насмерть. Вблизи одного из ключевых пунктов немецкой обороны как раз и оказался древний монастырь, известный своими культурно-религиозными ценностями, основой которых была уникальная семидесятитысячная библиотека. Монастырь, стоявший на холме, господствовал над всей округой и при желаний мог быть использован немцами в качестве прекрасного оборонительного укрепления.

Однако Гитлер, внимательно следивший за событиями в Италии, собирался не столько воспользоваться прочностью стен аббатства Монте-Кассино, сколько славой его сокровищ, известных всему католическому миру. Немецкая контрразведка всячески давала понять союзникам, что монастырь будет включен в оборонительную систему линии Густава в качестве крепости, чтобы вынудить их прибегнуть к его бомбардировкам. Иначе взять эту цитадель, не положив у ее подножия половину армии, было просто невозможно. И союзники поверили. Они считали, будто в монастыре сосредоточен двадцатипятитысячный немецкий гарнизон, что на самом деле совершенно не соответствовало действительности. Немцы расположили поблизости лишь один наблюдательный пункт. Да разместили в пещерах у подножия холма склады боеприпасов.

Замысел фюрера, подсказанный ему, по всей видимости, рейхсминистром пропаганды, был прост. Как только на крыши аббатства обрушатся первые американские и британские бомбы, пронзительный голос доктора Геббельса возвестит на весь мир об еще одном злодеянии западных варваров, посягнувших на святыни и реликвии всего христианского мира.

10 сентября начались бомбардировки расположенного рядом городка Кассино. А к октябрю должна была дойти очередь и до самого монастыря. Но как раз в это время некий подполковник Шлегель, командир ремонтной службы танковой дивизии «Герман Геринг», чье хозяйство располагалось неподалеку от стен аббатства, не то по просьбе монахов, не то предложив им помощь по личной инициативе, начинает и в течение трех недель успешно вывозит на грузовиках своей службы все книги, рукописи, картины, резные деревянные скульптуры и прочие ценности. По дороге № 6 всё это сначала увозится на север и через некоторое время благополучно попадает в руки итальянских властей и церкви. И самое интересное в этой истории то, что ни начальник дивизии, ни командование люфтваффе, ни Кессельринг, ни, наконец, сам Герман Геринг ничего не знали об этой гуманитарной спасательной операции.

Правда, факт вывоза не остался не замеченным союзниками. От монахов или кого-то из местного населения они что-то узнали, сфотографировали с самолета отъезжающие от стен монастыря груженые немецкие машины и громогласно объявили по радио на Южную Италию, что немцы грабят их достояние. В этой радиопередаче, обращенной к населению и итальянским патриотам, они призвали не дать тевтонским варварам, оскверняющим их церкви, похитить святыни Монте-Кассино. Так благородный поступок немецкого оберстлейтенанта был расценен как мародерство,

Конечно, когда древние книги и почерневшие от копоти веков скульптуры прибыли в хранилища Ватикана, шум поутих. Но эту радиопередачу, кроме сицилийцев и неаполитанцев, прослушали и кое-где в Германии. В частности в IVдепартаменте Главного управления имперской безопасности, которым с 1935 года руководил Генрих Мюллер. Начинается разбирательство, перерастающее в скандал. Лишенный своих сокровищ монастырь теперь можно бомбить хоть до полного сравнивания его с холмом, что, кстати, уже дважды имело место в его долгой и бурной истории.

В Рим к Кессельрингу немедленно вылетает генерал пехоты Бургдорф, тот самый, который год спустя привезет Роммелю ампулу с цианидом. Одновременно на фронт к танкистам Геринга отправляется группа гестаповцев с целью ареста подполковника Шлегеля и проведения дознания. Но Кессельринг оказывается вроде бы ни при чем, а за благородного Шлегеля вступаются все, от дивизионного командования до аббата монастыря и Ватикана. Помог своему подчиненному, возможно, и Геринг, просто не захотевший отдавать его в руки СС. В итоге гестаповцы уезжают ни с чем, и Геббельсу не остается ничего другого, как объявить на весь мир о бескорыстном спасении святынь христианства, сознательно осуществленном германской армией даже в ущерб качеству своих оборонительных позиций.

Казалось бы, на этом можно было поставить точку.

Но вот в конце ноября оберштурмфюрер СС Вилли Юлинг в сопровождении двоих помощников вылетает на Итальянский фронт с заданием уже по-тихому накопать в монтекассинском деле что-нибудь такое, что позволило бы рейхсфюреру воткнуть это в виде длинной занозы в жирную задницу рейхсмаршала. В том, что Геринг, этот известный всему миру крохобор и любитель драгоценностей, этот собиратель картин и замков, поживился и здесь, Гиммлер почти не сомневался. И даже если это не так, не будет ничего зазорного в том, чтобы создать у фюрера такую видимость. Пусть ненавязчиво, пусть прозрачно, но намекнуть ему еще раз (как известно, вода камень точит), что вместо того, чтобы защищать Германию от вражеских бомб, наци номер два в ущерб планам фюрера греет руки везде, где только можно.

Понимая, что такие задания выпадают далеко не каждому Юлинг, сидя в пассажирском салоне «хейнкеля», обдумывал на подлете к посадочной полосе римского аэропорта Дель Убе план дальнейших действий.

Но уже в Риме его ждала неожиданно скорая удача. В Вечный город он прибыл в строгом гражданском костюме, светло-сером пальто и шляпе под видом сотрудника имперской палаты изобразительного искусства с документами, подписанными не только ее главой Адольфом Циглером, но и самим Гебельсом. Он был принят парой кардиналов, побеседовал с главным смотрителем церковных ценностей и утвари собора Святого Петра и даже умудрился осмотреть часть старых книг и рукописей из осажденного аббатства, которые еще не были распакованы. Благодарные немцам священники и монахи ничего не скрывали от молодого ученого и искусствоведа. И уже на второй день пребывания Юлинга в Риме вдруг совершенно неожиданно выясняется, что часть монтекассинской библиотеки, примерно тысяча бесценных томов древних философов и раннехристианских богословов, пропала. Она то ли по недосмотру не была вывезена из аббатства, что совершенно невозможно в отношении книг такой исключительной ценности, то ли была отвезена в другое место, то ли… Но о третьем варианте не хотелось и говорить. С примерной описью пропавших раритетов Юлинг мчится в монастырь, на самых подступах к которому по ту сторону линии Густава стоят 5-я американская и 8-я английская армии (а с ними невообразимый сброд из индийских, новозеландских, южноафриканских, французских и даже трех польских дивизий).

Под видом всё того же работника имперской культуры он в башне Святого Бенедикта выясняет у аббата Диамаре, что содержащиеся в описи фолианты были отправлены такого-то числа в двенадцатой по счету машине. В записях аббата были даже отмечены имена немецкого водителя и сопровождает его груз монаха. Юлинг разыскивает ремонтный батальон танковой дивизии «Герман Геринг» и, предъявив служебный жетон сотрудника государственной тайной полиции, забирает «на пару часов» означенного солдата. Прихватив с собой и монаха, он отвозит обоих в полуразрушенный городок Кассино, где их в условленном месте поджидают два агента его группы. Здесь, в брошенном доме на окраине городка, недавний работник культуры со зверским видом выбивает из худощавого, болезненного вида солдата и довольно упитанного монаха с выбритой тонзурой на макушке всё, что ему нужно. На портативной пишущей машинке, привезенной с собой из Берлина, составляется ряд документов с датами и подписями. Часть бумаг с подписями была заготовлена еще в Риме.

К исходу третьего дня своего пребывания в Италии Юлинг держал в руках пусть тонкую, но очень ценную, как ему казалось, папку из черной кожи, с серебристым оттиском в виде имперского орла. В ней были показания шофера и толстого монаха, записи бесед с церковниками, копии некоторых описей и расписок и его собственный отчет. Во всем просматривался сознательный умысел некоего высокого должностного лица из командования итальянской армейской группировки. А этот умысел не мог возникнуть иначе, кроме как по личному распоряжению рейхсмаршала.

Вернувшись на следующий день в Рим, Юлинг узнал, что вылет самолета на Берлин задержится по погодным условиям до утра. Оставив в гостинице вещи, он отправился побродить по Вечному городу, в котором побывал однажды с короткой экскурсионной поездкой в годы своей учебы в орденсбурге.

Погода была действительно нелетной. На улицы и парки опустился тяжелый, неподвижный туман. Прохожих почти не было, и пустынные развалины римского форума, размытые и обесцвеченные белой пеленой, выглядели таинственно. Юлинг бродил по аккуратным дорожкам между камней и мысленно пытался слиться с эпохой, свидетелями которой они являлись. Подойдя к Траяновой колонне, он стал обходить ее, рассматривая винтовой барельеф. Его взор поднимался всё выше, пока окончательно не утонул в пелене, растворявшей вершину. Казалось, покорной вереницей в вечность уходили все те, кто был высечен на этих мраморных дисках. «Siс transit gloria!..» Сколько раз экскурсоводы произнесли здесь эту или подобные ей фразы…

– В такую пору особенно магически выглядит Колизей, – вдруг услышал он негромкий голос стоявшего поодаль пожилого человека в длинном пальто и широкополой шляпе. Фраза была произнесена по-немецки.

Юлинг вздрогнул и обернулся,

– Извините, если я прервал ваши размышления. – Человек почтительно притронулся к полям своей шляпы. В одной руке его была трость, в другой – небольшой сверток. – Я увидел, что вы всерьез увлечены барельефом. Позвольте представиться, профессор Полигар, – рукой с тростью он еще раз коснулся головного убора.

Юлинг кивнул, однако сам представляться не стал.

– Вы историк? – спросил он больше из вежливости.

– В этом городе, молодой человек, каждый – историк вне зависимости от своих занятий и убеждений.

– А как вы догадались, что я немец?

Человек, расценив эти вопросы как приглашение к разговору, подошел ближе. Его черты стали яснее. На вид ему было за шестьдесят. Он походил на классического берлинского бакалейщика начала тридцатых, и, если бы Юлинг не был уверен, что такое вряд ли возможно, он принял бы его за еврея.

– Черпая из прошлого бесконечные уроки жизни, я научился предсказывать будущее. Мое профессорское звание относится именно к этой стороне деятельности. Что же касается вас, то вы не римлянин. Вы гость в этом имперском некрополе. – Он взором провел по окружавшим их темно-серым обрубкам коротких колонн, стоявших вокруг без единой капители. – Но вы самоуверенный гость.

– Не боитесь предсказывать в такое время, когда всё так зыбко и изменчиво? – с легкой усмешкой спросил Юлинг.

– Напротив. Как раз теперь судьбы людей наиболее выпуклы и отчетливы. Впрочем, я не занимаюсь вычислениями завтрашнего дня. Мелкие неприятности, червонные дамы и крестовые короли – это прерогатива карточных гадалок. Мой метод не чувствителен к таким шероховатостям человеческой судьбы. Он настроен на то, что существенно. На взлеты и падения и, конечно, на финальный и самый торжественный акт жизни – смерть. Не желаете воспользоваться случайностью, которая свела нас здесь, в средоточии великих судеб прошлого? Помните у Байрона: «Здесь храмы, троны, цирки отблистали…» Моя мастерская совсем рядом, вон там, за новой базиликой,

Юлинг посмотрел на часы. Времени было еще мало, к тому же ему всё равно идти в ту сторону.

– Что ж, пойдемте, если ваши вычисления не стоят слишком больших денег.

– Оплата очень скромная и только после получения надлежащего результата.

– А что, результат может оказаться и не надлежащим?

– Его может не быть вовсе. Судьбы некоторых людей сокрыты от меня. В таких случаях я, конечно, не беру денег, хотя трачу на разгадку их тайны порой много часов.

Они вышли на широкую улицу и повернули направо. Туман понемногу рассеивался, и вдали уже угадывалась громада Колизея, внешняя стена которого словно гигантским ножом была срезана наискось. Они остановились, завороженные зрелищем. Один из них видел его в тысячный раз, другой – второй раз в жизни. Но тогда не было этого освещения и тумана, а была толпа туристов и надоедливый голос экскурсовода. «Девятнадцать веков! – думал Юлинг. – Вот он, великий символ империи, отражающий ее сущность и дух. Одни повелевают, другие кричат им: „Идущие на смерть приветствуют тебя!“ Ему невольно пришли на память другие строки из Байрона:

Покуда Колизей неколебим,
Великий Рим стоит неколебимо,
Но рухни Колизей – и рухнет Рим,
И рухнет мир, когда не станет Рима…

Свернув в узкую улицу, они скоро очутились перед высокой дверью с медной табличкой со словами «Мастерская профессора Полигара». Немного повозившись с ключом, профессор открыл дверь и, посторонившись, впустил Юлинга в небольшой холл. Приняв у него пальто и шляпу, Полигар пригласил гостя в такой же небольшой, скромного вида кабинет, куда вела из прихожей одна из двух дверей.

– Вы не увидите здесь магических пентограмм и звезды Бафомета, – проговорил Полигар, усаживая гостя в небольшое кресло. – Это всё антураж, рассчитанный исключительно на клиента. Мне он не нужен. Мои принципы – точный расчет и сопоставление, и мои клиенты должны сразу это понимать. Я не хочу вводить в заблуждение тех, кто готов заплатить за мой труд.

Так он продолжал говорить, доставая из шкафа книги, приготавливая бумагу, проверяя, есть ли в чернильнице чернила. Всё это он складывал на столик возле кресла. Там уже лежала большая лупа и что-то еще.

– Вы готовитесь, как к серьезной операции или медицинскому осмотру, – наблюдая за всем этим, сказал Юлинг.

– Это не займет много времени. Я вас быстро отпущу. Так, ну, по-моему, всё готово. А теперь приступим.

Профессор включил лампу, и на Юлинга пролился яркий голубоватый свет. Затем вычислитель судьбы спросил дату и место рождения своего клиента и стал делать в небольшой тетрадке записи. Он часто поглядывал на него, что-то сверяя в толстой потрепанной книге и бурча себе под нос, и снова записывал. Судя по положению кисти его руки и быстрым размашистым движениям, Полигар владел стенографией. Затем, вооружившись лупой, он исследовал линии на ладонях Юлинга, сделал несколько уверенных и точных зарисовок и новые записи в тетради. Постепенно он вовсе перестал говорить и явно был чем-то озабочен,

– Теперь я должен осмотреть ваши глаза, – сказал он Юлингу, – осталось совсем немного.

Надев на голову обруч с отражателем и прикрепленной к нему маленькой лупой, какой пользуются часовщики и ювелиры, он, аккуратно касаясь лица Юлинга, осмотрел его глаза. Сделав новые пометки в тетради, профессор сказал:

– Ну вот, пожалуй, и всё. Завтра вы зайдете за результатом и…

– Как это завтра? Я утром улетаю в Берлин. – Профессор всплеснул руками.

– Я разве не сказал, что выдаю результат на следующий день? Прошу меня простить. Что же делать? А когда ваш самолет? Впрочем, ладно. Вы сможете зайти сюда сегодня часа через полтора?

– Зайду, коли так, – вяло пообещал Юлинг, уверенный в том, что ему черта с два уже захочется снова сегодня выходить из гостиницы.

– Только зайдите обязательно. И вот еще, наденьте, пожалуйста, этот браслет. На левую руку. – Полигар достал из шкафа кожаный ремешок с прикрепленными к нему небольшими черными камушками, – Пусть он будет эти полтора часа у вас на руке, – тон профессора был чуть ли не просительным.

Юлинг нацепил ремешок на запястье рядом с часами, оделся и вышел. Гостиница, где он остановился, была совсем рядом. «Из-за этого нелепого ремешка придется вернуться». Юлинг чертыхнулся и решил, что неплохо бы пойти поужинать.

Часа через два, когда было уже довольно темно, он снова подошел к двери с медной табличкой и нажал кнопку звонка. Профессор выглядел усталым, даже изможденным. Он тяжело вздыхал, будто переживая неудачу. Юлинг вернул ему браслет и сел в уже знакомое кресло.

– Мне очень неловко вам это говорить, – извиняющимся тоном начал профессор, – но вы как раз оказались тем случаем, когда мои вычисления не дают никаких решений. Сплошные противоречия и обрывочные выводы, не поддающиеся толкованию. Лучше бы я убедил вас осмотреть Колизей, чем тащить сюда.

– Сочувствую вам, – вставая, сказал Юлинг. – Ладно, нет так нет.

Он направился к выходу, удивляясь, почему бы этому странному старику не наплести чего-нибудь приятного своему клиенту, который к тому же завтра навсегда уедет. И деньги бы заработал, и конфузиться бы не пришлось.

– Что, совсем ничего не удалось извлечь из моих ладоней и зрачков? – спросил он уже в дверях.

Полигар замялся.

– Вы знаете, обрывки. Не знаю даже, стоит ли говорить.

– Ну всё же?

– Тот, кто уже умер, и тот, кто еще не родился… Эти два человека каким-то образом окажут влияние на вашу судьбу.

– Всё?

– Бойтесь двенадцатой даты.

– ?

– Увы, – профессор развел руками, – знаю, что похожу на Дельфийского оракула. – Он секунду помолчал. – И еще: ваша жизнь вне опасности, пока четыре капитана не встанут одновременно к рулю. Возможно, аллегория…

Юлинг вдруг захохотал.

– Ну это уж совсем из «Макбета»: «Пока не двинется наперерез на Дунсинанский холм Бирнамский лес»… Ладно, прощайте.

Он вышел.

На другой день Юлинг был в Берлине и доложил своему начальнику, штандартенфюреру СС Гельману, о результатах поездки. Тот с некоторым недоверием выслушал воодушевленный рассказ молодого сотрудника, прочитал его отчет, полистал остальные бумаги и наконец скупо похвалил. Через два дня эта папка легла на стол рейхсфюрера. Но в этот же день, 2 декабря, Гиммлер был приглашен посетить Каренхалле. Геринг устраивал очередную вечеринку не то по случаю окончания охотничьего сезона, не то по поводу успешного завершения Тегеранской конференции союзников.

Вечером с двумя адъютантами Гиммлер приехал в роскошное поместье рейхсмаршала. В замке, как всегда в дни подобных мероприятий, было многолюдно. В главном зале повсюду пестрели петлицы люфтваффе. Белые с золотом – генералов и фельдмаршалов, желтые с серебром – офицеров летного состава и парашютистов, красные – артиллеристов. Встречались и темно-зеленые петлицы чиновников, и розовые – инженеров. Но белых с золотом было больше. У многих на правом рукаве синели или зеленели манжетные ленты парашютно-десантных полков. Вот только лент с прямыми серебристыми буквами «HERMANN GЕRING» не было видно. Танковая дивизия рейхсмаршала дралась в эти дни в самом сердце Италии под Кассино, где-то в середине голяшки апеннинского сапога.

Не было видно и темно-синих клубных жакетов с белыми жилетками и галстуками-бабочками. Этот вечерний офицерский костюм считался теперь не очень подобающим для суровых будней Третьей империи. Однако белые курточки официантов и расшитые ливреи замковой прислуги не оставляли никакого сомнения в том, что здесь празднество, а не перерыв в заседании военного совета.

Среди мундиров, плетеных погон и аксельбантов, белоснежных манишек с черными галстуками и рыцарских крестов, в воркующем шуме голосов, звоне бокалов и легком дыму турецкого табака плавно фланировали и длинные вечерние платья жен приглашенных. Издали их наряды не казались такими яркими, как у мужчин, но вблизи они искрились бриллиантами и жемчугами и подчеркивали своим присутствием светскость мероприятия.

В центре всеобщего внимания, как всегда, находилась фигура Геринга, необъятность которой усиливалась белым рейхсмаршальским мундиром. На его петлицах были золотом вышиты скрещенные жезлы, окруженные тяжелой гирляндой золотых дубовых листьев. На его погонах, сплетенных из тройного золотого жгута, лежали массивные орлы с такими же жезлами в лапах, отлитые из чистого золота. На левой стороне мундира ярким пятном выделялась восьмиконечная золотая звезда к Большому Железному кресту, единственным обладателем которого он был.

Когда в залу вошел Гиммлер, многие оглянулись. Все знали, что этот скромного вида очкарик с поджатой нижней губой не очень-то понимает толк в подобного рода развлечениях. Из него неважный собеседник, не говоря уже о душе компании. Но здесь он самый могущественный гость, уступающий по силе разве что хозяину. Да и то навряд ли.

Геринг повернул в его сторону свой массивный, как кувалда, подбородок и слегка кивнул. К Гиммлеру подошло несколько человек. Подбежал официант с подносом бокалов. Подкатился столик с фруктами. Через несколько минут один из адъютантов Геринга шепнул на ухо человеку в черном мундире, что рейхсмаршал ожидает рейхсфюрера в рабочем кабинете.

– Генрих, что происходит? – начал с места хозяин замка, как только за ними мягко затворились высоченные двустворчатые двери огромного кабинета. – Ты опять занялся этим дерьмом? Твои люди рыщут по всей Италии, суют свой нос везде, где только можно. Они что, переловили уже всех шпионов и принялись за моих танкистов? Чего ты добиваешься, черт бы тебя побрал? Весь мир знает о нашей благородной акции по спасению барахла этих монахов, а ты теперь хочешь всех убедить, что это не так? Геббельс сорвал голос, доказывая наши исключительно добрые намерения в отношении итальянцев, а твой щенок обвиняет меня в воровстве?

Гиммлер еще больше поджал нижнюю губу и молча хлопал глазами за толстыми стеклами своих очков. Он совершенно не умел разговаривать, когда на него кричали, тем более что вот уже десять лет это могли себе позволить не более двух человек в рейхе. Один из них сейчас как раз и брызгал на него слюной.

Геринг на минуту остановился перевести дух. Он уставился вдруг на значок пилота-обозревателя высшей степени, висевший на левом нагрудном кармане Гиммлера. Это был его личный подарок. Самый дорогой и роскошный военный знак в стране. Да что в стране – в мире! Золотой овальный венок с наложенным сверху красивейшим платиновым орлом. А на крыльях и на груди орла восемьдесят шесть бриллиантов! Да еще семнадцать на свастике, которую он держит в когтях. Этот знак носят лишь несколько десятков человек, в числе которых диктаторы, президенты, премьер-министры и цари союзных и дружественных государств от Испании до японских островов. И этот очкарик, не имеющий никакого отношения к авиации и наверняка ни разу не прыгнувший с парашютом, тоже получил его. В знак дружбы. А что взамен?

– Он напрямую обвиняет меня в краже машины с книгами. Бросая тень на моего фельдмаршала, он напрямую обвиняет меня. Меня! – Геринг постучал себя в грудь. – Все знают, что мои люди преданы мне и всё, что они делают, они делают с моего ведома или по моему приказу. – Геринг отошел в сторону и посмотрел на свой огромный портрет на стене. – А ведь машину-то нашли! – крикнул он, вдруг резко обернувшись. – Нашли. Она прибыла точно по назначению. Только сами монахи там что-то напутали и не туда разгрузили.

– Но что случилось, Герман? Я не понимаю, о чем ты говоришь. – Гиммлер еще не ознакомился с содержанием принесенной ему утром папки и действительно не знал ни о какой потерянной или найденной машине.

Геринг несколько успокоился и предложил гостю сесть. Они устроились в креслах возле огромного камина из темного мрамора, и рейхсмаршал рассказал о действиях некоего молодого нахала в Италии. О том, как тот допрашивал монахов, увез одного из унтер-офицеров из ремонтного батальона дивизии Геринга и выбивал из него идиотские показания. Когда парень вернулся назад, то сразу же слег и через два дня умер. Вскрытие показало гематому мозга. Перед смертью он рассказал, что его заставили подписать какие-то бумаги, требовали признать, что их машину останавливал какой-то генерал ВВС, который в разговоре со своими людьми якобы упоминал имена Кессельринга и его – Геринга.

– Грубая работа, Генрих. Если некоторым твоим людям нечем заняться, то я готов попросить Кессельринга подыскать им место на итальянском фронте. Я не хотел бы, чтобы эта история дошла до фюрера. Ты знаешь, как он болезненно переживает всё, связанное с Италией. Но прошу тебя принять меры.

Гиммлер покинул Каринхалле и через два часа вернулся в Берлин. Когда его кортеж несся по вечернему шоссе на юго-запад, он обдумывал только что состоявшийся нелицеприятный разговор. Конечно, Геринг не хочет, чтобы историю с сокровищами итальянского монастыря снова напомнили Гитлеру. Тот всё еще был раздражен на Геринга за самовольство его людей и срыв их с Геббельсом планов относительно использования ценностей Монте-Кассино. Именно поэтому рейхсмаршал не потребует суда по факту убийства офицером СС ни в чем не повинного солдата своей дивизии.

Имя Германа Геринга стояло особняком в ряду имен высшей военной элиты Третьего рейха. Не потому, что это был незаурядный полководец или военный организатор, а в силу соединения в одном человеке уникального набора качеств, заслуг и амбиций. Официальный и бессменный преемник Гитлера, он не мог быть простым генералом или фельдмаршалом. И стал рейхсмаршалом. Единственный обладатель Большого Железного креста, совмещающий высшую военную должность с высшими политическими и административными должностями рейха, человек, любивший славу, власть, богатство, самые изысканные и самые простые удовольствия, он был недосягаем для всех прочих, почти так же, как сам фюрер. Кто еще в небогатой стране мог позволить себе строительство роскошного замка и назвать его в память умершей жены?

Став шефом военно-воздушных сил Германии (и одновременно министром авиации), Геринг не удовольствовался одними лишь самолетами и начал собирать под крылом люфтваффе всё, что хоть сколько-нибудь могло быть связано с военной авиацией. Так под его контролем оказались все наземные службы обеспечения, аэродромы, а также изрядная доля всей зенитной артиллерии вермахта. Излишне говорить, что ни одного самолета за всю войну Геринг не отдал в «чужие» руки.

Непоколебимое, даже волей фюрера, желание рейхсмаршала сохранить любой ценой под своим началом не только каждый самолет, но и каждого солдата, попавшего из очередной мобилизационной волны в люфтваффе, просто поражает. Дениц, уже будучи гроссадмиралом, неоднократно убеждал Гитлера выделить несколько десятков самолетов для нужд Кригсмарине. Фюрер было соглашался, но стоило ему переговорить с Герингом, и в очередной раз дело застопоривалось. Так за всю войну немецкий флот не получил в свое ведение ни одного, даже самого старого транспортного самолета.

Особенно рьяно Геринг отстаивал сложившиеся в его пользу квоты рекрутского набора, приведшие в конечном счете к громадному перекосу в распределении численности личного состава между составляющими вермахта, главным образом между сухопутными войсками и ВВС. Если Гиммлер, которого только и можно было сравнить с рейхсмаршалом, как еще одного создателя и командующего «внутренней армией», ринулся искать недостающий человеческий материал для своих войск СС за пределами Германии (наступив на горло своей же расовой теории), то Геринг просто собирал молодых немцев в своих парашютно-десантных дивизиях, танковых полках и прочих подразделениях, которые в армии любого другого государства никогда не относились к военно-воздушным силам. Поговаривают, что со всех этих людей он имеет даже чисто материальную выгоду в виде регулярных денежных поборов (например, к дню рождения), с каждого, у кого на груди пришит парящий орел со свастикой в когтях правой лапы. Результатом такого крохоборства стала ситуация, когда под началом рейхсмаршала скопилась огромная масса людей – до миллиона человек.

Однако к осени 1942 года, когда для восполнения потерь, понесенных сухопутными армиями на Восточном фронте, впору было подыскивать новое небольшое арийское государство с людским ресурсом близким к австрийскому, жадный Геринг, подчиненные которого к тому же напрочь завалили развитие военной авиации, вынужден был дать согласие на передачу части своих людей под оперативное подчинение ОКХ. Понимая, что всех лишних солдат превратить в парашютистов не удастся (в Германии просто не было для них такого числа транспортных самолетов), и помня о запрете фюрера на проведение в дальнейшем масштабных десантных операций (после кровавого штурма острова Крит), Геринг согласился на формирование из этих людей так называемых авиаполевых пехотных дивизий, которые, несмотря ни на что, всё равно оставались в его ведомстве с орлами ВВС на мундирах и касках и птичками в петлицах. Считалось, что действовать эти войска будут по-прежнему в интересах военно-воздушных сил, хотя и в составе сухопутных армий, Первые десять дивизий были сформированы в октябре 1941 года, а позже их число достигло двадцати одной.

Думая о качестве этих дивизий, Гиммлер усмехнулся. Он был убежден, что никакого заметного следа в истории войны они не оставят. А ведь по числу их было примерно столько же, сколько и чисто немецких дивизий в его войсках СС, снискавших себе громкую славу и непререкаемый авторитет после многих сражений.

Первым, кто попался Гиммлеру, когда он выходил из машины, был только что приехавший из Италии Карл Вольф,

– Два часа назад я имел удовольствие выслушивать в течение сорока минут рассказ Геринга о художествах вашего племянника в Италии, – сказал ему Гиммлер.

– Юлинга? И что он там делал?

– А вы поезжайте к Герингу, и вам, как родственнику этого недотепы, он непременно еще раз всё повторит. – Гиммлер говорил совершенно спокойно, даже без издевки. – Ах да, я ведь забыл, что вы уже и не родственники. – Недавно Вольф развелся со своей первой женой и уже женился вторично на одной графине. – Тем лучше. Я разрешаю вам позаботиться о вашем протеже, но сам не хочу о нем больше никогда слышать. Думаю, что в Берлине ему делать нечего,

Через несколько дней Вилли Юлинг снова оказался в Италии, только на этот раз в той ее части, которая с недавних пор получила название Итальянской Социалистической Республики. Главой республики, оставшейся в союзе с германским рейхом, был ее создатель Бенито Муссолини, а всеми войсками СС и полицией еще с сентября командовал обергруппенфюрер СС Карл Вольф.

Отношения между Вольфом и Гиммлером в тот год резко охладели, и генерал был удален из Берлина на эту ответственную работу. Взяв с собой Юлинга, он приписал его к штабу «Литторио» – одной из четырех итальянских дивизий новоиспеченной республики. Однако уже через месяц, когда Вольфа посетил шеф гестапо Генрих Мюллер и предложил пристроить проштрафившегося, но образованного и преданного делу фюрера молодого человека в одном из северных городов фатерлянда, тот согласился. Таким образом в самом начале сорок четвертого года Юлинг оказался во Фленсбурге.

Уже поздно вечером, дома, Ротманн услышал по радио, что сегодня, 14 октября 1944 года, в военном госпитале «Вагнершуле» скончался генерал-фельдмаршал германской армии Эрвин Иоганн Ойген Роммель, кавалер Рыцарского креста, Железного креста с дубовыми листьями и мечами, бывший командующий армией «Африка», герой Тобрука и т.д и т.д. Причиной смерти, как и предсказал Дворжак, явилось кровоизлияние в мозг – следствие ранения в голову осколком авиабомбы, полученного фельдмаршалом 17 июля во Франции. Далее траурный голос диктора сообщил, что фюрер вместе с народом Германии скорбит об этой невосполнимой утрате… Сообщение было завершено словами: «Безжалостная судьба вырвала его у нас. Его сердце принадлежало фюреру».

Что ж, всё верно, подумал Ротманн, Человек со странными деньгами действительно знает то, что нашим прорицателям и составителям дурацких гороскопов никогда не было под силу. Если завтра он, к примеру, скажет, что за обедом подавится Геринг, то, скорее всего, так и будет.

Приняв таблетки и снотворное, он еще долго, лежа в кровати, размышлял о Роммеле, Дворжаке и о том, что бы всё это могло означать. Потом позвонил Юлинг.

– Слышал?

– Слышал.

– Что скажешь?

– Завтра вместе с ним поговорим,

– Я с утра уезжаю в Гамбург. Думаю, послезавтра к вечеру вернусь, – сказал Юлинг. – Что ты думаешь с ним делать?

– Ровным счетом ничего. Во всяком случае, пока.

– Ты не собираешься поставить в известность Цибелиуса?

– Пока нет. Он занят своими делами, и я не хочу его отвлекать, – с нотками иронии в голосе ответил Ротманн.

– Что ж, может, ты и прав. Попридержи его, только от меня ничего не скрывай. Да и вдвоем нам будет легче разобраться со всей этой историей,

Попрощавшись с Юлингом, Ротманн снова лег и выключил свет. Но что-то не давало покоя. Была какая-то не то фраза, не то мысль, застрявшая где-то в закоулках памяти. Этот Дворжак, что-то он сказал тогда о Роммеле, на что Ротманн не обратил внимания, но тем не менее зафиксировал это в подсознании. Как он тогда сказал? «Роммель умрет от кровоизлияния…» И добавил… Что он добавил? Он что-то еще добавил… «Во всяком случае… так сообщат по вашему радио и в газетах». Вот что он добавил тогда.

Ротман поняв, что заснуть ему удастся еще не скоро, закурил и стал размышлять над этой, добавленной тогда Дворжаком фразой. Вряд ли он сказал это просто так. Он знает что-то еще. И это что-то может оказаться поважнее простого факта смерти. «Во всяком случае так сообщат…» Значит, так только сообщат, а на самом деле? Нет, это надо выяснить прямо сейчас, вдруг решил Ротманн и, быстро одевшись, вышел из дома.

Когда его машина подъехала к дверям управления фленсбургского гестапо, было ровно двенадцать. Дежурный вытянулся перед ним и, пока Ротманн отпирал свой кабинет, позвонил вниз и приказал охране доставить арестованного с личным номером 541 в кабинет штурмбаннфюрера СС Ротманна.

Заспанный и трясущийся от холода Антон вошел в кабинет. Он стоял, обняв себя за плечи руками, чтобы хоть как-то согреться, и понимал, что это свершилось.

– Передали? – спросил он.

– Да.

Взглянув на трясущегося Антона, Ротманн открыл шкаф и достал серую шинель с майорскими погонами без петлиц. На ее рукаве над орлом был Демянский щит.

– Накиньте и садитесь. Я прикажу принести вам в камеру что-нибудь теплое. Неделю назад при налете был поврежден трубопровод, и весь этот район теперь без тепла.

– Спасибо.

– Хотите выпить? – спросил штурмбаннфюрер, уже наливая в два стаканчика что-то из темной пузатой бутылки.

– Я бы еще и покурил. Мои сигареты забрали в полиции. – Антон явственно ощущал происходящие перемены.

– Будете свои или…

– Давайте ваши. Попробую, что вы тут курили шестьдесят лет назад.

Ротманн достал пачку английских колониальных сигарет, они молча выпили и закурили от одной спички. Антону сразу стало теплее. Шинель и особенно то, что он выпил, делали свое дело. Голодный организм мгновенно впитал алкоголь, бросил его вместе с кровью в мозг, отчего голова блаженно поплыла сразу во все стороны.

– Только давайте договоримся, – сказал после нескольких затяжек эсэсовец, – вы не из будущего, а я не из прошлого. В эти ваши басни я не верю так же, как не верю в библейские чудеса. И даже если сейчас сюда войдет Христос в окружении ангелов с алмазными мечами, я не поверю ни в Старый, ни в Новый Завет. Такой уж я неверующий человек.

«Однако же вашему фюреру вы, небось, все тут верили. Или хотя бы клялись в этой вере. Да и сейчас клянетесь», – подумал Антон.

– Вас не убеждают никакие доказательства?

– В том, чего не может быть, – да. – Ротманн встал и начал медленно расхаживать по кабинету. – Чтобы бродить по времени, как по садовой дорожке, нужно, чтобы оно существовало, это самое время. Но существует только понятие. Оно придумано для измерения промежутков между событиями, и мы им пользуемся уже несколько тысячелетий. Мы настолько к нему привыкли, что материализуем это понятие. Мы даже зрительно его ощущаем: сутки, год… А когда придумали часы, то видим даже секунды. Но сущность от этого не меняется. Нет никакого времени. Так же давно люди пользуются числами, но вы видели где-нибудь в природе хоть одно число? Я не имею в виду нарисованное на стене или бумаге. Это всего лишь знак. В магазине моего пистолета восемь патронов, – он показал на кобуру, висящую с ремнем на спинке его стула, – но там нет никакого числа «восемь». Там только патроны системы «парабеллум». Мы используем время в расчетах, подставляем его в сложные формулы, и в этом качестве оно нам верно служит. В качестве понятия, придуманного людьми. Не будь людей – не было бы и времени.

– Господин штурмбаннфюрер, если вы ждете от меня новых доказательств, то сразу хочу предупредить, что они у меня не припасены на каждый день и я…

– Как объяснить вашу вчерашнюю фразу «так, во всяком случае, сообщат по радио»? – резко прервал его Ротманн. – Что еще вы знаете о смерти фельдмаршала Роммеля?

«Что ж, придется поведать. Может, хоть это его если не добьет, то поколеблет. Фома неверующий». И Антон заговорил очень тихим голосом:

– Прежде чем ответить на этот вопрос, я хочу вас предупредить, что эта информация, на мой взгляд, секретна. Ее знают очень немногие в рейхе. Лишь те, кто связаны с расследованием обстоятельств заговора, да и то очень ограниченный круг. Надеюсь, у вас здесь нет прослушивающих устройств или магнитофона? – сказал Антон совсем шепотом.

«Если бы были, – подумал Ротманн, – то уже давно не было бы здесь ни меня, ни Юлинга». Он встал, вышел в пустой предбанник, где обычно сидел Курт, и Антон услышал звук запираемого замка дальней двери. Вернувшись, Ротманн плотно закрыл дверь самого кабинета и сказал:

– Можете говорить спокойно. Орать, конечно, не надо, – и вторично наполнил рюмки коньяком.

– Тогда слушайте, – Антон сделал маленький глоток и, держа рюмку в руках, продолжил: – Собственно говоря, мой рассказ не будет очень длинным. Эрвин Роммель был участником заговора против фюрера, причем занимал в нем одно из первых мест. Во всяком случае по степени той роли, какую ему отводили.

Ротманн в глубине души уже был готов к такому повороту событий, и всё же слова Дворжака произвели на него сильное впечатление. «И он туда же, – подумал Ротманн, – сколько же их всего?»

– Роммель противился физическому устранению Гитлера, – продолжал Антон, – но заговорщиков поддержал. Он в случае успеха должен был не то стать главнокомандующим вермахта, не то начальником штаба. Короче говоря, в новом военном руководстве их роли с Вицлебеном были самыми значительными. Именно на Роммеля Штауффенберг и прочие возлагали задачу проведения переговоров с Западом сразу после захвата власти.

Антон перевел дух, давая и Ротманну возможность собрать мозги в кучу, как говаривал в их школе завуч Федорчук (вернее, еще только будет говаривать лет через пятьдесят). Опершись локтями на стол и подперев подбородок обеими руками, штурмбаннфюрер молчал. Он внимательно смотрел на Антона, и сигарета, забытая между пальцев его правой руки, дымя, превращалась в изогнутый столбик пепла.

– Что еще? – наконец спросил он.

– Ну что еще. Кто-то из генералов под пытками уже в октябре назвал его имя. Доложили фюреру. Тот, естественно, был ошарашен – любимый фельдмаршал, народный кумир. Хотя насчет кумира вам тут видней. В общем, он посылает к нему двоих с ампулой цианида. Один из них генерал не то Брокдорф, не то Бергдорф…

– Бургдорф?

– Не знаю, возможно. Помню только, что он не из СС. Короче, предложили ему либо суд, как над Вицлебеном, и струна на шею, либо…

– Какая еще струна?

«Ага, про струны он тоже не знает. Так я и предполагал», – отметил про себя Антон.

– Некоторых по приказу Гитлера вешали на рояльных струнах и снимали их мучения на кинопленку. Фюрер, – во всяком случае так писали после войны, – иногда просматривал эти триллеры… то есть пленки. – Антон сделал еще небольшой глоток и продолжил: – Ну так вот, о чем я… ах да, предложили ему либо суд, либо яд. В первом случае позор, мучения и травля родственников, во втором – почетная смерть от последствий ранения и торжественные похороны за счет государства. Спасая семью, он, естественно, выбрал яд. Кстати, обо всем этом после войны напишет в мемуарах его сын Манфред. Я, правда, их не читал.

«Зачем я сказал о Манфреде? – испугался Антон. – Еще прицепятся к парню, если всё это выплывет наружу».

– Дальше.

«Вот пристал. Мало ему, что ли? – подумал Антон, пригубив коньяку и доставая из пачки новую сигарету. – Я что ему, ходячий учебник истории?»

– А дальше его, то есть Роммеля, похоронят. Я видел цветные фотографии, снятые у здания ратуши в Ульме. Гроб будет накрыт флагом, по сторонам улицы войска. От фюрера, который сам не приедет, привезут огромный венок и речь. Ее зачитает, если не ошибаюсь, Рундштедт. – «Который сам был фактически заговорщиком», – чуть было не проболтался Антон.

Он замолчал, поглядывая на Ротманна, допил свою рюмку и поставил ее на край стола. Штурмбаннфюрер встал и снова начал медленно прохаживаться по кабинету.

– Это всё?

– В общем – да.

– Вы наверняка знаете и про других?

– Очень мало. Роммель здесь самая яркая и трагическая фигура. Вы знаете Шмундта? – вдруг спросил Антон. – Генерала Шмундта, личного адъютанта фюрера.

– Да, он умер в сентябре от ран, полученных в « Вервольфе».

– Значит, уже умер, – разочарованно протянул Антон. – А я думал предсказать вам еще одну смерть.

– А что вы знаете о Шмундте? – насторожился Ротманн.

– Нет, нет. Он не участник заговора. Просто я ошибочно посчитал, что он еще жив. Кажется, он получил от фюрера германский орден с листьями и мечами посмертно в день похорон, – как бы оправдываясь, добавил Антон.

«Скажу ему про Клюге, пусть успокоится», – решил он.

– А про смерть фельдмаршала фон Клюге вам что известно? – спросил он у Ротманна.

– Что, и Клюге в этой компании? – почти уже не удивился тот.

– Представьте, да. Он тоже не умер от инсульта, а отравился. Правда, его никто не принуждал. Когда его вызвали в ставку из Франции, он понял, что кем-то выдан. По-моему, это было еще в августе. Он обещал поддержку заговорщикам, если у тех всё получится. Больше по этому делу мне ничего существенного не известно.

Они оба замолчали. Ротманн задумчиво вертел в пальцах правой руки спичечный коробок, постукивая им по столу. Время от времени он делал затяжку и отрывисто взглядывал на Антона.

– Ну хорошо, – решился он вдруг и, оставив спички в покое, откинулся на спинку стула. – В двух словах: чем всё это кончится?

«Ага, – злорадно подумал Антон, – а то Христос, ангелы с мечами»,

– Мне не хотелось бы вас расстраивать…

– Я не спрашиваю вас, кто победит, – оборвал его Ротманн. – Меня интересует, будет ли перемирие, переговоры или нас ждет полный разгром? И когда?

Конец ознакомительного фрагмента

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.