Страницаиз6
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Нора Шихан сидит в тюрьме в Лоджполе, в штате Колорадо, вокруг – три стены из шлакоблока и серая холодная решетка, какую она раньше видела только по телевизору. Норе тринадцать – она уже готова отринуть детство, но пока это все еще только тень женщины, в которую она, вероятно, однажды превратится. Особенно сильно Нора тоскует по плюшевому пингвину, которого на четырехлетие ей подарил старший брат Нико, и она не может понять почему и обхватывает плечи худенькими руками – бесперая птичка, пытающаяся согреть себя голыми крыльями. По ней и не скажешь, что она только что застрелила брата.
В соседнем помещении двое полицейских так заняты спором о том, что делать дальше, что им даже в голову не приходит, что Нора, возможно, замерзла. Лоджпол, от которого до города три часа езды, не приспособлен к тому, чтобы здесь разбирались с убийством или убийцей, и в принципе не приспособлен к содержанию тринадцатилетних преступников. Полицейский постарше думает о своей спящей дома под пуховым одеялом в горошек четырнадцатилетней дочери и о ее предстоящей кинсеаньере, после которой, по ее мнению, она станет женщиной. Полицейский помоложе думает о том, как быстро жизнь вытекла из трех ран в теле мальчика, как быстро человек бледнеет, лишаясь крови. Оба нервно теребят пальцы, подчас стискивая их так сильно, что белеют кончики. Такого в их городке не случается. Такое показывают только в новостях. Такого просто не может быть.
На Сосновой улице, в своем лиловом доме с облупившейся краской, Энджи Шихан смотрит на желтую сигнальную ленту на двери в комнату сына. Такая же лента и на двери в комнату дочери. Кровать Нико пуста, и Энджи хотелось бы погрузиться в неглубокий отпечаток, оставленный на матрасе его телом, вдохнуть запах сладковатого мужского дезодоранта, который он выпросил, чтобы маскировать пробивающийся запах подросткового пота. Энджи дрожит, но не от шока или страха, а потому, что ее муж Дэвид, уходя к адвокату, не до конца закрыл входную дверь и во всем доме тянет сквозняком. «Надо пойти закрыть дверь, – думает она. – У нас нет лишних денег на коммуналку, особенно сейчас». Она осталась наедине со звуками опустевшего дома, звуками, которые будут дребезжать в нем до конца ее жизни. Она закрывает глаза, чтобы исчезли ленты, холод и сочащийся из окна в конце коридора свинцовый рассвет.
На другом конце города Дэвид колотит в дверь Мартины Дюмон. Он пришел, потому что Мартина не взяла трубку – с чего бы, в 5:25 утра? – и уже нажал на кнопку звонка один, второй, третий раз. Вчера он стоял за Мартиной в очереди в «Беас маркет», чтобы купить любимое печенье Нико – имбирное с патокой, – так что он знает, что Мартина дома. Дэвид всегда относился к Мартине с некоторой неприязнью, потому что она занимается неприглядными разводами и представляет в суде всяких преступников, например ту девушку, живущую в паре округов от них, которая оставила новорожденного младенца в мусорном баке за школой. И потому, что она мать Джулиана. Когда на пресс-конференции Мартина, спокойная и собранная, отвечала на вопросы о процессе той девушки, его неприязнь трансформировалась в отвращение, от которого к горлу подкатила желчь. Как может мать выбросить своего ребенка и как может Мартина такую мать защищать? Но сейчас она нужна им. Им нужен кто-то спокойный и собранный. Дэвид колотит в дверь еще сильнее.
Мартина пока пребывает в блаженном сне и, еще не участвуя в разворачивающейся трагедии, лежит на левой стороне кровати, хотя ее мужа Сайруса не стало уже больше года назад. Она заснула под уханье виргинского филина, эхом отдававшееся в металлическом дымоходе, его «у-у-ху-у» накатывали одно на другое приглушенными отголосками, которые она скорее чувствовала, чем слышала, и эта синестезия ее убаюкала. Наконец стук будит ее, и она резко дергается. Должно быть, кто-то умер, иначе в дверь не ломились бы в такой час. «Джулиан», – проносится у нее в голове, но лишь на мгновение. Он не стал бы указывать ее контактным лицом для связи в экстренной ситуации, только не теперь, когда прошло столько времени и он живет в Нью-Йорке. Может, кто-то хочет предупредить о пожаре? Но уже не сезон. Город уже окутало снегом, унылым слоем вязкой белой каши, которую принесло с северо-запада два дня назад и которая застала снегоуборочные машины врасплох. Этот снег обрадовал ранних лыжников и вогнал в уныние всех остальных. Что до стука, то это, наверное, просто медведь перевернул мусорный бак: ищет еду, чтобы нагулять перед спячкой побольше жира. Мартина надевает треники, подпрыгивает, чтобы натянуть левую штанину, и ударяется ногой о прикроватный столик. Кричит: «Сука!» – и, потирая ногу, чтобы унять боль, опирается на край кровати, а ее некогда живой муж, молодая она и маленькие Джулиан с Грегори смотрят на нее из серебряной фоторамки на прикроватном столике с двухмерным упреком.
Джулиан, который не помнит, когда последний раз разговаривал с матерью, находится от нее в двух часовых поясах и уже на рабочем месте. Он адвокат по уголовным делам и работает на Манхэттене, не подозревая, какими последствиями расцветают его давние поступки: таких бутонов он и представить себе не мог. Сегодня вечером Мартину покажут в новостях, ее скупой комментарий о новой подзащитной будут крутить, разбирая по косточкам, снова и снова, чтобы привлечь падкую на злорадство общественность. Когда в полночь по пути домой он, сидя на заднем сиденье такси, увидит заголовок, то перестанет скроллить ленту и пробежит глазами статью, отчасти потому, что убийство произошло в Колорадо, отчасти потому, что похожие дела он иногда ведет pro bono. Увидит имя Мартины, сосредоточится и станет читать внимательнее. А когда увидит название родного города и имя матери убийцы – Энджи Шихан, – то перевернет телефон экраном вниз и взглянет в окно такси, не видя и не слыша гудящих машин, которые скапливаются на загруженном перекрестке.
А Нико? Нико лежит в морге.
К тому времени как Дэвид заканчивает объяснять, что произошло – или что, по его мнению, могло произойти, – Мартина уже полностью проснулась. Не потому, что он рассказывал долго и за это время она успела сварить утренний кофе, но потому, что он выплюнул весь рассказ на одном дыхании и шок от услышанного затмил боль от ушибленного секунды назад пальца. Мартина не может осмыслить случившееся как убийство, это скорее удар, очередной удар для бедной Энджи, которая до этого и так разрывалась между заботами о матери с Альцгеймером и заботами о больном сыне: Нико, которому только четырнадцать, диагностировали хорею Гентингтона. Энджи сносила тяготы с достоинством, но Мартина уже давно не видела, чтобы она улыбалась.
Они стоят в прихожей, студеный воздух пробирается через дверь, которую Дэвид не до конца закрыл, снег с его ботинок стаивает на теплый пол. Он в шортах и футболке, хотя погода на улице уже зимняя, и Мартина, смущенная интимностью вида жестких волос на его икрах, поднимает взгляд. Дэвид работает рейнджером в Службе национальных парков и, наверное, привык часто находиться на воздухе, на жаре летом и на холоде зимой, но его покрывшиеся мурашками голые ноги – будто брешь в броне, признание собственного отчаяния. Щель в паркете засасывает собравшуюся у его правой ноги лужицу, втягивает воду во внутренности дома в викторианском стиле.
– Мне очень жаль. – Звучит по-идиотски, ведь что это вообще значит? Что она принесет им запеканку? Что жалость каким-то образом поправит случившееся? Эти слова, еще более пустые, чем обычно, повисают между ними в воздухе.
Дэвид переминается с ноги на ногу, и с его ботинок валится очередной комок снега. Снова влага, из-за которой и так вздыбившийся дубовый пол вздыбится еще больше. Рыжие волосы Дэвида с выцветающими на висках прядями торчат жирными клочками, а в глаза Мартины он вперился взглядом, похожим на слишком крепкое рукопожатие, которое он не желал ослабить.
– Нам нужна твоя помощь. Нору увезли в тюрьму.
Мартина молча смотрит на него, стараясь сохранить на лице бесстрастность. Это всегда было одним из ее преимуществ как юриста: никто не мог понять, что она думает.
– Ей всего тринадцать, – говорит он. – Она ребенок. В таких случаях должен быть другой порядок.
– Дэвид, я через пару месяцев выхожу на пенсию. Я могу направить вас к адвокату, который справится лучше меня. У меня было только одно подобное дело, да и то покушение на убийство.
Она не может брать новых клиентов. Ей семьдесят два, и она устала, устала от пошлых разводов, грызни за опеку, исков за просроченную арендную плату, устала писать завещания для обеспокоенных родителей, составлять договоры для новых магазинов алкогольных напитков, защищать лыжников-любителей, распивающих спиртное в общественных местах. Последние несколько лет она кажется самой себе каким-то грехоприимцем: защищает своих клиентов, что бы они ни совершили, хранит их секреты. В какой-то момент волшебство от того, что она, будучи юристом, с максимальной отдачей представляет чьи-то интересы, полемизирует, приводит доводы, ищет компромисс, – это волшебство рассеялось. Постепенно Мартина передавала клиентов купившей ее практику юристке – молодой женщине, все еще жадной до работы, которая только выстраивает клиентскую базу. И Мартина знает, что Дэвид об этом знает, потому что Лоджпол – маленький городок. Здесь все всё обо всех знают.
В ответ Дэвид смотрит на нее с таким же бесстрастным выражением.
– Энджи знала, что ты так скажешь. Но Норе нужен адвокат.
«Да, – думает Мартина. – Но только не я». Только не в случае этой семьи. Но все-таки Нора еще ребенок. Ее не должны держать в камере. А женщина, которая купила ее практику, не занимается уголовными делами, а передает их юридической фирме в Уэринге в часе езды отсюда. Она из этого нового поколения, которое делает только то, что хочет, как будто марать руки выше их достоинства.
– Энджи говорит, что тебе стоит взять это дело из-за Дианы. У нас не хватит денег нанять кого-то другого. Мы уже заложили дом второй раз, чтобы оплатить лечение Нико. Или ты, или ей назначат государственного защитника.
Мартина предвидела это и кивнула, не желая показаться воодушевленной или, того хуже, загнанной в угол и оттого обязанной согласиться.
– Подожди тут. Дай мне пять минут, я оденусь.
Он тоже кивает и складывает руки на груди, погруженный в собственные круги ада, непроницаемый для ветра, который теперь врывается в открытую дверь, и Мартина решает не просить Дэвида ее закрыть.
Когда Мартина и Дэвид идут по парковке к тюрьме, она радуется одному: что город еще спит. Как только он проснется, их закрутит смерч всеобщего внимания, и не только от любопытных соседей. Когда Мартина защищала ту шестнадцатилетнюю девушку, бросившую младенца, больше всего она ненавидела взаимодействие с прессой, со всеми этими репортерами, которые ищут громкую историю, ищут, кого бы обвинить. Что, как, почему. Кто виноват. Мать-подросток. Или отец-подросток. Или государство, которое недостаточно информирует людей о законах, освобождающих от уголовной ответственности за отказ от новорожденного ребенка. Или она сама, потому что представляет интересы преступницы. Или мать матери-подростка. Все эти пальцы теперь будут показывать на Нору, Энджи и Дэвида. И возможно, в очередной раз на Мартину. Мгновение она колеблется, затем открывает ведущие в вестибюль стеклянные двери и входит внутрь.
Это не совсем вестибюль, учитывая, что тюрьма всего лишь придаток их небольшого полицейского участка, построенного в шестидесятые рядом с новым тогда зданием суда из красного кирпича. Стеклянные двери почти не защищают от холодного воздуха. Энджи по крайней мере в расстегнутом пуховике, который съехал с одного плеча, но она, как и Дэвид, в шортах и футболке – может, в них она и спала. Когда-то Джулиан любил Энджи, а Энджи любила Джулиана (двадцать лет назад они вместе учились в школе), и Мартину затапливает внезапная нежность, которая сильнее ее нерешительности браться за это дело. Энджи, кажется, не замечает, что дрожит, и Мартина натягивает пуховик ей на плечо и застегивает, осторожно убрав ее непричесанные волосы. Свет флуоресцентных ламп придает лицу Энджи землистый оттенок, и Мартина практически видит, какой та будет в будущем, постаревшая или перед самым погребением. Невообразимая боль, которую, должно быть, чувствует Энджи, засасывает Мартину, заставив на мгновение забыть, что она здесь по работе.
– Мне так жаль. – Пустые слова снова вырываются у нее изо рта прежде, чем она успевает их удержать, но Энджи их не слышит: она уже подошла к двоим сидящим за конторкой полицейским.
– Я хочу увидеть дочь.
Тот, что постарше, Игнасио, прочищает горло. По опыту Мартина знает, что он грубоватый, но справедливый. Но он, похоже, растерян и толком не знает, как быть с девочкой-подростком, которая застрелила брата.
– Не знаю, разрешено ли это, миссис Шихан.
– Разрешено, конечно, – отрезает Мартина. – Норе тринадцать.
– Шериф сказала, что съездит принять душ и вернется. Решает она.
– Моя дочь не должна сидеть в камере. – Голос у Энджи дрожит, и она оглядывается на Дэвида, ища поддержки. Он сжимает ее ладонь, но молчит, возможно боясь, что его голос тоже дрогнет и выдаст, что он и сам не знает, где должна находиться его дочь.
– Больше ее сажать некуда. У нас нет другого охраняемого места для ребенка, который… – Игнасио запинается и замолкает. Ему, кажется, не хочется договаривать фразу вслух.
– Для таких случаев есть свой порядок, – говорит тот, что моложе, Колин, и кивает, как будто это подкрепит его слова. – Должен быть. Миссис Дюмон права. Здесь ребенка держать нельзя.
Игнасио фыркает от раздражения, или досады, или от того, что он, как и Дэвид, сомневается, как быть, и Мартина выступает вперед, потому что все это просто смешно.
– С адвокатом ей видеться можно. – Она постукивает пальцами по конторке и стоит так прямо, насколько позволяет ее усыхающее тело. – Дайте мне с ней встретиться, иначе я позвоню судье Кастро, и он быстро узнает, что творится в этом участке.
Наконец Игнасио кивает Колину, и тот ведет Мартину за конторку и дальше по коридору. Линолеум скрипит под ее влажными ботинками, и сложно сказать, то ли видавший виды пол на самом деле серого цвета, то ли покрыт слоем грязи. Этот скрип действует Мартине на нервы, и она пытается сделаться меньше и легче и шагать тихо, осторожно опуская ноги, но прежде чем ей это удается, они проходят коридор и попадают в тюремный блок с цементными полами.
– Можете поговорить в камере. – Колин отпирает дверь и жестом показывает Мартине входить.
Нора смотрит в пол. Ее голые руки в таких же мурашках, что покрывали ноги Дэвида, из каждой торчит крохотный волосок, ищущий тепла, или утешения, или чего-то кроме этой реальности. Ее волосы, более рыжие, чем у Дэвида, свисают на спину, как нитки пряжи. Ее плечи едва заполняют футболку, как будто они всего лишь вешалка в шкафу.
– Дайте ей одеяло или толстовку – хоть что-нибудь! – кричит Мартина вслед Колину, надеясь, что он ее слышит.
Она садится на край жесткой скамьи лицом к Норе. То дело о брошенном ребенке она взяла только потому, что никто больше не хотел, и в уголовном праве она разбирается слишком плохо, чтобы защищать обвиняемого в убийстве. Она понятия не имеет, с чего начать, что говорить.
– Нора, ты меня помнишь? Меня зовут Мартина Дюмон. Я… Я подруга твоей мамы, она попросила меня поговорить с тобой. Я буду твоим адвокатом.
Разве они с Энджи подруги? Когда-то Мартина дружила с ее матерью, и после смерти Дианы они сообща сделали все, чтобы Энджи и Джулиан расстались. Если сказать, что она «мать бывшего твоей мамы», Нора ничего не поймет, да для нее это и не важно. Придется обойтись «подругой».
Норин взгляд, по-прежнему направленный в пол, бегает туда-сюда, словно она высматривает что-то в цементе.
– Как ты? – спрашивает Мартина, ее голос смягчается. Не имеет значения, что там у нее было с их семьей. Нора всего лишь ребенок. Мартина снимает куртку и набрасывает Норе на плечи.
– Ты здесь ненадолго. Как только шериф вернется, она отвезет тебя в Центр содержания несовершеннолетних правонарушителей округа Пиньон – там содержатся все малолетние преступники из западного Колорадо, пока ждут суда. Там ты будешь с другими детьми. Ты не должна сидеть в камере. – На словах «малолетние преступники» Мартина морщится. Согласно юридическим терминам, Нору следует называть именно так, но это звучит одновременно и хуже, и лучше, чем должно бы. Какому ребенку захочется, чтобы его называли малолетним преступником? С другой стороны, Нора – гораздо больше, гораздо хуже, чем малолетняя преступница.
– Шериф скоро приедет, и тогда мы сможем встретиться только завтра, так что нам нужно поговорить сейчас, – продолжает Мартина. – Я знаю, что ты всю ночь не спала и устала, но мне нужно задать тебе несколько вопросов, хорошо? Все, что ты скажешь, будет считаться адвокатской тайной. Это значит, что я не имею права ничего никому рассказать и ты можешь мне довериться.
Нора не двигается, ее бегающий взгляд теперь застыл и смотрит в никуда. Мартине доводилось представлять интересы детей и раньше, но это были подростки постарше, пойманные на продаже травы и спиртного или на вождении в состоянии алкогольного опьянения или под действием наркотиков. Что тринадцатилетняя девочка понимает в адвокатской тайне? Понимает ли Нора, что́ совершила и какие последствия влечет за собой убийство?
– Можешь рассказать, что случилось вчера вечером у вас дома? Что случилось с Нико?
Нора похожа на незаконченную статую, застывшую мраморную фигуру, в которую скульптор забыл вдохнуть жизнь. Мартина держит лицо, но молчание между ними разрастается, и она чуть подвигается на скамейке.
– Может, тебе будет легче отвечать только «да» или «нет»? Давай попробуем. Ты позвонила в службу спасения и сообщила, что застрелила Нико?
Тишина.
– Что ты сказала диспетчеру?
Снова тишина.
Каким-то образом Мартина уже сбилась и задала вопрос, на который не ответишь «да» или «нет». Черт. Она пытается еще раз.
– Твой папа хранит дома рабочее оружие?
Нора не только не отвечает, она даже не кивает и не качает головой. Она будто в прострации.
– Ты стреляла из пистолета? Выстрел произошел по ошибке?
Мартина замечает, что ее тон стал более резким, и заставляет себя замолчать и подумать, что ей известно. Возможно, Норе понадобится guardian ad litem – опекун-представитель: ее родители не смогут представлять ее из-за конфликта интересов, так как они родители и убийцы, и жертвы. И ей совершенно точно понадобится детский психиатр. Нора выстрелила в Нико в упор три раза: в глаз и дважды в грудь. Заявить в суде, что это несчастный случай, практически невозможно. А если Нора сделала это намеренно, у нее, должно быть, случился психологический кризис. Иначе тринадцатилетний ребенок не совершил бы такого. Можно ли заявить, что Нора невиновна по причине невменяемости и настоять, чтобы ее поместили в психиатрическую больницу, где ей окажут помощь? Мартина слышала, что такие прения сложно выиграть, но, возможно, само наличие психического расстройства уменьшит потенциальный срок, может, ей не дадут пожизненное. С другой стороны, что она вообще может заявить в суде, если Нора с ней не разговаривает?
Мартина закрывает глаза и пытается вспомнить, когда она видела Нору в последний раз, найти хоть какой-нибудь обрывок информации, который помог бы беседе, но в голове возникает мешанина воспоминаний, в основном о Нико. О Нико до того, как ему поставили диагноз: когда он был сплошные коленки и локти, будто его тело вразнобой пустило побеги, спеша вытянуться прежде, чем он будет к этому готов, когда улыбался с первой полосы журнала «Лоджпол леджер», получив звание «Лыжник года среди юношей». Еще раньше – семилетняя Нора и восьмилетний Нико в местном кафе-мороженом. И давным-давно – малыш Нико, спустя пару лет после свадьбы Энджи и Дэвида, съезжает с горки на детской площадке. Мартина изгоняет из мыслей Нико, снова сосредоточивается на Норе и говорит первое, что приходит в голову:
– Я живу в противоположном от вас конце города, около кладбища. Я там гуляю по утрам с Джеком, моей собакой.
Тишина.
– Иногда я вижу сов. Вчера вечером, когда я возвращалась с прогулки, у меня на крыше сидел виргинский филин. – Мартина находит в телефоне фотографию и увеличивает, чтобы Нора могла рассмотреть на карнизе сову, частично скрытую ветвями тополя, который возвышается над ее домом.
Нора отстраняется и закрывает глаза, и Мартина убирает телефон.
– Мне жаль, – говорит она, и эти слова больше не пустые. Она накрывает ладонь Норы своей. – Это будет непросто.
– Полиция забрала кое-какие вещи, – говорит Дэвид, – и нам пока нельзя заходить в их комнаты. Они попозже приедут, чтобы еще раз все осмотреть. Мой пистолет они тоже забрали.
Он распахивает дверь в спальню Нико и, не заходя туда, наклоняется вперед. На кровати нет постельного белья, на матрасе, каркасе и на полу – пятна, оставшиеся от совершённого ночью жестокого преступления. Будь Нико девочкой, засохшие красные пятна на белом матрасе могли бы быть менструальной кровью, символом нормального жизненного цикла, а не свидетельством преждевременной кончины. В остальном в комнате порядок, книги на своих местах, ящики комода задвинуты.
– Нико был в постели, когда… Когда все случилось. – Голос Энджи прерывается, и она смотрит на ковер в коридоре. Дэвид не делает ни одного движения, чтобы утешить ее, не берет за руку, не гладит по спине. Он либо стоически держится, либо ошеломлен, и Мартина, которая и сама несколько ошеломлена, смущенно отводит взгляд и осматривает спальню.
Типичная комната четырнадцатилетнего мальчишки: на одной стене – постер с «Феррари», еще один – с лыжником, и футболка Месси. Но на верхней книжной полке – целый ряд старых мягких игрушек, все в виде птиц: попугай всех цветов радуги, страус, чья плюшевая шея не хочет держаться прямо, закутанный в американский флаг белоголовый орлан. Другие птицы, уже двухмерные, сидят на изображенном на стене дереве. Его покрытые корой конечности, окруженные зелеными листьями, тянутся от ствола и забираются на потолок и соседние стены. На ветках сидят целые птичьи семьи, в свитых из палочек гнездах зияют раскрытые клювики птенцов, которые надеются, что туда упадет нарисованный червяк. В голубом небе порхает колибри, вместо крыльев – лишь легкий намек, кисть художника едва запечатлела их непрерывное движение. На верхушке дерева – бесформенная сова. Теперь Мартина понимает, почему Нора так отреагировала на фото.
– Нико любил птиц?
Дэвид кивает.
– С детства, с тех пор как начал смотреть «Улицу Сезам». Большая Птица, помните? Когда он научился читать, то брал в библиотеке все книги о птицах. Мы думали, он это перерастет, но в конце концов он стал увлекаться хищными птицами, потому что один раз катался на лыжах на горе, которая так и называется – Хищные птицы. Он копил на лагерь, где занимаются соколиной охотой, хотел поехать следующим летом.
– Энджи, у тебя прекрасно получилось, – говорит Мартина. В старших классах Энджи отлично рисовала, и Мартина слышала, что она даже выиграла стипендию в Род-Айлендскую школу дизайна, а после выпуска работала в галерее в Сохо.
– Нора тоже помогала, – говорит Дэвид. – Пыталась, по крайней мере.
Энджи сжимает зубы.
– Это дерево я нарисовала для Нико, когда он был маленьким, а потом каждый год на его день рождения дорисовывала. Когда ему исполнилось четырнадцать, я нарисовала сокола, но однажды, когда я повезла Нико к врачу, Нора пробралась сюда и попыталась сделать его покрупнее. В итоге он стал выглядеть как непонятно что, и я временно превратила его в сову. Обещала Нико, что перерисую его, когда будет время.
– Она просто хотела помочь. Если бы ты разрешила, когда она спрашивала, ничего бы не случилось, – бормочет Дэвид. Энджи сверкает на него глазами, и он поворачивается к Мартине. – Нора тоже любила рисовать. То есть любит. Она любит рисовать.
– И она любила Нико, – говорит Энджи. – Это все какой-то бред.
– Можно мне посмотреть комнату Норы? Вдруг там есть что-то, что пригодится для защиты.
Энджи смотрит в коридор, но ее глаза остекленели, помутнели и уставились в никуда, как будто она вообще не здесь.
– Она любила Нико, – повторяет Энджи.
Дэвид поворачивается, открывает дверь в расположенную напротив спальню Норы и снова останавливается на пороге: путь ему преграждает лента.
– Сюда входить тоже нельзя.
Комната Норы совсем не такая, как у Нико. На полу, рядом с незаправленной кроватью, валяется скомканное одеяло. Стены и боковые стенки небольшого комода завешаны рисунками и набросками, в основном с видами рек и гор, из открытых ящиков свисают футболки и джинсы, как будто здесь разорвалась начиненная одеждой бомба. Мусорную корзину переполняют смятые бумажки, банки из-под газировки и пустые пакеты из «Беас маркет».
– Она не любит убираться, – говорит Дэвид.
Мартина кивает.
– Как и все подростки.
– У нее в комнате я ничего не нарисовала, потому что, когда она родилась, у меня стало двое детей, – говорит Энджи, складывая руки на груди. Ее лишенный эмоций голос не вяжется с оборонительной позой. – Времени рисовать не было. И она с самого детства просила вешать на стены свои рисунки.
– Ее планшет и телефон забрали, все вещи из рюкзака тоже. Но ее кисти и краски здесь. – Дэвид показывает на книжную полку в углу.
– Когда закончится первоначальный этап расследования, я бы хотела вернуться и тщательнее все здесь осмотреть, – говорит Мартина.
– Хотите чаю? – спрашивает Дэвид. Он берет Энджи за локоть и подталкивает к кухне.
– Можем поговорить о Нико, пока чай заваривается, – говорит Энджи.
«О Норе, – думает Мартина. – Мы можем поговорить о Норе. О том ребенке, который у тебя остался. О дочери, которую меня наняли защищать».
Пока Дэвид кипятит воду, Энджи и Мартина смотрят в окно на тополь, чьи ветви сплошь покрыты золотистыми листьями, скукоженными и темными по краям, – настоящее дерево с настоящими птицами. С двух ветвей свисают наполненные семечками кормушки, куда устремляются дрозды и синицы, а потом, вспугнутые вороном, облетают их стороной.
– Это было любимое место Нико – здесь, а не перед «Иксбоксом». Здесь он делал уроки, отвлекался на птиц. – Дэвид протягивает Мартине и Энджи дымящиеся кружки, и все садятся за дубовый кухонный стол. Его поверхность покрыта царапинами и вмятинами, а в одном из углов вытравлено имя Энджи. Это стол из детства, доставшийся ей от матери, Ливии, тот самый стол в той самой кухне, где Мартина и Ливия обычно сидели и пили кофе, когда еще были подругами. – Всегда, кроме начала лета, когда прилетают голубые сойки и крадут у дроздов яйца или птенцов, если они уже вылупились. Сойки их едят. Птенцов. Нико любил хищных птиц, но почему-то терпеть не мог соек из-за того, что они едят дроздят. Для мальчика он был очень чувствительным.
Дэвид кладет себе в кружку три ложки сахара.
– Мне лично не жаль дроздов. У них целый лес, в котором можно спрятать гнезда, но каждый раз они вьют их здесь.
Пока Дэвид бормочет, Мартина потягивает чай, но от предложенного сахара отказывается. С тех пор как она последний раз была в этом доме, прошло двадцать пять лет, и теперь у нее изжога от неловкого дежавю. Мартина больше не хотела бывать в этом доме – неважно, живет в нем Ливия или уже нет.
– Что вы можете рассказать о Норе?
Энджи и Дэвид непонимающе смотрят друг на друга, а потом Дэвид, будто не слышал вопроса, говорит:
– Мы уже рассказали, как все было.
– Да, но мне нужно узнать больше о Норе, чтобы понять, как построить защиту. Вопроса, виновна она или нет, не стоит. Она позвонила в службу спасения и сказала, что застрелила брата. Это признание, и суд сочтет его таковым. – Дэвид с вытянувшимся лицом кивнул, и Мартина продолжает: – Нам нужно понять, какая линия защиты для нее самая лучшая, чтобы…
– Это случайность, – перебивает Энджи. – Они наверняка просто баловались с оружием Дэвида.
Дэвид кладет свою ладонь на ее.
– Давай послушаем, что скажет Мартина.
– Что ж, окружной прокурор, возможно, будет настаивать, что это было намеренно, так как выстрела было три, и, поскольку направлены они были Нико в сердце и в голову, ему это, вероятно, удастся. – Мартина говорит как можно мягче, формулируя фразы в пассивном залоге, чтобы не расстроить Энджи и Дэвида еще больше. Прокурор будет настаивать, что Нора стреляла намеренно, ведь она выстрелила в Нико в упор три раза, но сказать это прямо – значит сделать только хуже. – Поэтому, раз мы не можем заявить, что это случайность, нужно выяснить, в каком состоянии была Норина психика, может ли Нора предстать перед судом или же ее психологическое состояние позволит уменьшить срок, который она будет отбывать.
– Срок, который она будет отбывать, – повторяет Дэвид, будто проверяя, как звучат эти слова.
Это специализация Джулиана, и Мартине хотелось бы подавить гордость и позвонить ему, но он уже столько раз наотрез отказывал. Они не стали друг другу чужими, не совсем, но если она попросит помощи от лица его бывшей девушки, с которой он не виделся со школы, это вряд ли поможет им наладить отношения. Она дает лучший ответ, который приходит ей на ум.
– Какой-то срок ей отбыть придется, потому что это убийство. Если представить правильные факты, предположить, что в суде все пройдет наилучшим образом, и в зависимости от того, признает ли Нора вину, возможно, нам удастся сделать так, чтобы ее отправили отбывать наказание в психиатрической больнице, где ей окажут помощь. Для этого мне нужно знать все, что вы можете рассказать. Что Нора любит делать в свободное время, как она учится. Какой у нее характер и не было ли в нем в последнее время перемен. Ладила ли она с Нико.
Дэвид обхватывает кружку, и комнату заполняет молчание. Мартина прокашливается, но ждет, и он, начав говорить, не замолкает целый час. Она делает пометки в своем желтом юридическом блокноте: Нора любила Нико, Дэвид сразу хочет это прояснить. Каждый раз, услышав «Нора любила Нико», Мартина рисует синей ручкой звездочку, и, когда Дэвид замолкает, у нее в блокноте десять звездочек, почти все смазаны. Получилась мешанина из фактов: Нико и Нора – ирландские близнецы, родились с разницей всего в одиннадцать месяцев, они все делают – делали – вместе. Любили фэнтези, особенно марвеловские фильмы и «Гарри Поттера». Играли с друзьями в видеоигры. Нора слушает рэп и поп, но терпеть не может кантри. Оба были в команде по лыжам, но Нико катался лучше. Играли в футбол. Нора была… Нора – хорошая девочка. Эта фраза собирает семь смазанных звездочек. Нора любила… Любит рисовать, прямо как Энджи. Она принимала лекарства от депрессии, потому что в прошлом году начала много времени проводить у себя в комнате и перестала общаться с семьей. Это произошло сразу после того, как Нико поставили диагноз… Тут Энджи перебивает Дэвида и говорит:
– Мы решили, что она из-за этого расстраивается.
Дэвид соглашается.
– Они с Нико разузнали о хорее Гентингтона достаточно, чтобы понимать, что́ это для него означает. Врачи сказали, что, когда болезнь разовьется, это будет как мышечная дистрофия, биполярное расстройство, Альцгеймер, синдром Туретта, шизофрения и Паркинсон одновременно, и мы все перепугались.
– Но Нико был не настолько болен. Пока что. Может, у нее были обычные подростковые проблемы, – говорит Энджи. – Девчачьи переживания. Это трудный возраст. Может, у нее из-за этого депрессия.
Мартину смутили два этих факта: целый список симптомов, которые в будущем проявились бы у Нико, и то, что он «пока был не настолько болен». Но, возможно, одно не противоречит другому. Ведь разве не так протекают болезни: иногда ты чувствуешь себя нормально, а потом все вдруг становится плохо? Разлад в разговоре царапает, как наждак по коже, и Мартина, хоть и не может спросить об этом прямо, гадает, сколько Нико оставалось.
– Возможно. – Дэвид не то чтобы отмахивается от Энджи, но по его тону ясно, что он не согласен. Он берет с подоконника фотографию и протягивает Мартине. – Снято два года назад, до диагноза Нико, тогда врачи еще думали, что он хуже учится и странно себя ведет из-за Аспергера или СДВГ. Норе тогда только поставили скобки из-за какого-то не того расстояния между зубами.
Нико в центре фотографии, вокруг – Дэвид, Энджи, Нора и Ливия. Нора улыбается широкой, во весь рот, улыбкой, и вспышка отражается от ее скобок. Ее волосы заплетены в толстую и блестящую французскую косу, перекинутую через плечо. Она стоит и сутулится так же, как Дэвид. И вообще она вся в него: ярко выраженные скулы, брови дугой, бледная кожа. Нико тоже улыбается. Он не похож ни на Дэвида, ни на Энджи, и Мартина спрашивает себя: может, это еще один ранний, скрытый симптом хореи Гентингтона? Она знала, что, если худеет лицо, это может быть признаком нейродегенеративного заболевания, потому что у Сайруса было несколько таких пациентов. С другой стороны, может, лицо человека, которым он мог бы стать, просто пряталось за мальчишеским обаянием, за подбородком с ямочкой и гладкими щеками. Ливия, чьи голова и тело ссохлись в несколько раз по сравнению с прежними размерами, как если бы она попала в руки древнего охотника за головами, крепко обхватывает Нору одной рукой, будто желая защитить внучку от неведомой опасности.
Мартина наконец добирается до дома и с облегчением видит, что Джек не описался. Если он дает осечку, то страдает всегда старый персидский ковер Сайруса под обеденным столом, и избавляться от запаха становится все труднее. Контролировать перевод Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей, разговаривать с Шиханами, отвечать на вопросы прессы – все это заняло больше времени, чем она ожидала. Джек с надеждой машет хвостом, и она улыбается ему, как будто он умеет считывать эмоции.
– Отлично, Джек. Хороший мальчик. – Слава богу, что в мире есть собаки. Он всякий раз радуется ее приходу – неважно, как долго ее не было. Она ерошит лохматую шерсть у него за ушами. – Пойдем гулять.
Они оказываются на кладбище, где Джек больше всего любит играть, а Мартина – думать. Громадный участок, занятый травой и могилами, огорожен забором из проволочной сетки, а смотритель не против, чтобы собаки бегали здесь без поводка. Обычно Мартина и Джек встречают здесь соседей – и людей, и собак, – и игры спасают Джека от одиночества. Она морщится, когда Джек задирает лапу и метит надгробие Этель Суини, одно из старейших на этом историческом кладбище, и Этель, скорее всего, это не понравится, но, прежде чем Мартина успевает отчитать Джека, он устремляется к золотистому ретриверу, с которым дружит.
Мысль о том, чтобы обсуждать с кем-то прошедший день, случившееся с Нико и Норой и положение Энджи и Дэвида, кажется невыносимой, и Мартина сворачивает с главной дорожки налево, чтобы не столкнуться с хозяйкой ретривера. В этом теле среднего возраста сидит старая дева-сплетница, которая вытянет из Мартины столько информации, сколько сможет. Где были родители? Нора что, сумасшедшая? Как она могла застрелить родного брата? Нико страдал перед смертью? Она наверняка каким-то образом сумела разузнать достаточно, чтобы Мартина задалась вопросом, не проболтался ли кто-нибудь в участке, а все остальное, что ей бы удалось выспросить у Мартины, разнеслось бы по всему городу и оказалось в новостях. Пресса уже зацепилась за это происшествие, и последнее, чего Мартине бы хотелось, – это выдать какую-нибудь подробность, которую репортеры могут использовать, чтобы перекроить историю на свой лад, представить все не так, как было на самом деле, или изобразить Нору злодейкой – в зависимости от настроения. Окружному прокурору предстоит переизбираться, и общественное мнение будет иметь вес. Хоть Мартина и не занимается делами несовершеннолетних убийц, она знает: то, как освещают дело Норы, нужно тщательно контролировать.
Она оказывается у могилы Дианы, рядом – почти такая же, в ней лежит покойный муж Ливии Роберто. С другой стороны заготовлено место для Ливии, но не для Энджи: либо они уверены, что их старшая дочь бессмертна, либо предполагают, что она упокоится на участке Шиханов рядом с Дэвидом.
Диана Алессиа Делука, 7 лет
19 июля 1983 г. – 28 февраля 1991 г.
Наш ангел на небесах
Девяносто первый. Та старая история до сих пор не дает Мартине покоя. Как это ее вынудили защищать Нору, когда все эти годы она всеми силами старалась избегать этой семьи? Она не ходила в их итальянский ресторан «У Делука», а завидев на тротуаре Ливию или Роберто, переходила на другую сторону улицы. В конце концов Роберто умер, а у Ливии начался Альцгеймер. К тому времени Энджи уже была замужем за Дэвидом, преподавала в школе рисование и была занята материнскими заботами и собственной жизнью, и Мартина расслабилась и решила, что о прошлом можно забыть.
Встречая Энджи в городе, она воспринимала ее как человека, которым та теперь и была, – как взрослую женщину, живущую собственной жизнью, а не бывшую девушку Джулиана. Нико и Нора часто играли на детской площадке, мимо которой Мартина проходила во время прогулок, и иногда она приглядывала за ними. Это, в конце концов, дети Энджи. Нико был подвижный и шумный, постоянно бегал и смеялся, излучая проказливость, которую она так любила в маленьких Джулиане и Грегори, и светловолосый, как когда-то Джулиан. Нора была поспокойней, из тех детей, что порой залезают на дерево, чтобы почитать в укромном уголке, но в основном она была рядом с Нико. Если бы Джулиан и Энджи не расстались, это могли бы быть ее внуки, и иногда Мартина представляла, каково было бы играть с ними, качаясь с Нико на качелях-балансирах, или качать в подвесной Нору. Уже тогда Мартина подозревала, что своих внуков у нее, возможно, не появится. Джулиан наконец женился, но он и его жена Маюми уже в том возрасте, в котором детей может и не получиться, а Грегори, одержимый путешествиями журналист, вечно где-то разъезжает, освещая то геноцид в Мьянме, то засуху в Сомали, то лесные пожары в Австралии, поэтому мечты о внуках Мартина держала при себе. Она махала Энджи издали, но никогда не останавливалась поздороваться.
Дети росли, и Мартина встречала Шиханов в городе реже и реже. А если встречала, то Дэвида с ними никогда не было – он работает в национальном парке «Черный каньон Ганнисона» и, должно быть, тратит на дорогу туда и обратно по многу часов. Некоторые рейнджеры уезжают туда сразу на несколько недель, и Мартина думала, что Дэвид так и делает. Иногда на тропе у реки она видела, как Нора рисует за мольбертом пейзажи, и Нора обычно улыбалась и махала ей, наверное даже не зная, кто Мартина такая – просто какая-то женщина из их города, – но сегодня в тюрьме Мартина увидела Нору впервые за несколько месяцев. В какой-то момент из счастливой сестренки, носившейся с братом на площадке, она превратилась в девочку-подростка, которая застрелила его.
Реконструировать прошлое таким образом, чтобы увидеть в произошедшем хоть какой-то смысл, кажется невыполнимой задачей. Напряжение этого дня поднимается в груди, как будто на Мартину уселся сам дьявол и своим весом ломает ей ребра, вынуждая чувствовать все то, что она чувствовать не хочет. После первого инфаркта Сайрус сказал ей, что боль была такая, будто на груди у него сидит слон. После второго, который и убил его, Мартине казалось, что сердце у нее разрывается, но сегодня она испытала ту боль, что описывал Сайрус. Ей впору бы чувствовать облегчение, потому что эта боль не из-за инфаркта или слона, но не получается, потому что эта боль – из-за всего мира, трагедии которого всей тяжестью давят на ее легкие. Из-за стресса от того, что нужно решить нерешаемую головоломку, найти логику в абсурде. Из-за того, что это касается Нико, и Норы, и Дэвида, и Энджи. Прежде всего Энджи.
Энджи чувствует эту же боль, но не может ее выразить. В своем доме с облупившейся лиловой краской она сидит на выбеленном временем и солнцем диване и едва дышит. Легкие и сердце устроены так, что работают независимо от мозга, автоматически, но теперь она обнаруживает, что должна отдавать им команды. Вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть, выдохнуть. Биться, биться, биться. Если мысли разбредаются и она теряет концентрацию, то, возвращаясь к управлению сердцем и легкими, обнаруживает, что не дышала, а стук сердца утих до эха.
Сидя за кухонным столом, Дэвид отмечает на распечатанном календаре обозначенные Мартиной важные даты:
День 1 (13 октября): Арест
День 3 (15 октября): Слушание по вопросу содержания под стражей
День 6 (18 октября): Подача заявления о преступлении, совершенном несовершеннолетним
День 36 (17 ноября): Предварительное слушание
День 51 (2 декабря): Подача заявления подсудимого
День 111 (1 февраля): Слушание на предмет вынесения судебного решения
День 116 (28 марта): Оглашение приговора
Дэвид действует скрупулезно и методично, дату подчеркивает синей ручкой, а мероприятие записывает зеленой. Мартина сказала, что это расписание неточное, что эти даты актуальны только в рамках системы ювенальной юстиции, и если прокурор решит предъявить Норе обвинение не как несовершеннолетней, а как взрослой, то они поменяются. Все поменяется. Когда Дэвид указал на очевидный, казалось бы, факт, что тринадцатилетняя Нора вообще-то несовершеннолетняя, Мартина посмотрела на него, на Энджи и покачала головой. Дэвид увидел в ее глазах жалость и понял, о чем она думает: больше они с Энджи не вынесут. Он не стал спорить. С этим они будут разбираться, когда придет время. Пока что он сосредоточится на этих датах. На третий день на слушании по вопросу содержания под стражей утвердят помещение Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей. Мартина выразилась ясно: судья не одобрит ни освобождение под залог, ни домашний арест, только не в случае с убийством. Было сложно разобрать все, что говорит Мартина, потому что в ушах у него все еще звенело, то ли из-за выстрелов, которые они услышали в ночи, то ли просто из-за всего происходящего, но потом он погуглит, что такое заявление подсудимого и как проходит вынесение судебного решения. Едкий запах пороховых газов от его пистолета Sig Sauer сорок пятого калибра до сих пор стоит в ноздрях, хотя Энджи говорит, что ничего не чувствует. Он высмаркивается так рьяно, что закладывает нос, и возвращается к календарю. Закончив, надевает на обе ручки колпачки и встает, чтобы повесить на холодильник следующие шесть месяцев своей жизни, Нориной жизни, но обнаруживает, что не может сделать ни шагу, и смотрит на свои ноги, до сих пор обутые в ботинки, в которых он пошел утром к Мартине.
