Страницаиз6
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Замок Гайяр
Нормандия
Август 1064 года
Леди Лусия подняла глаза от вышивки и тревожно взглянула на мужа, стремительно вошедшего в зал. Граф Гай де Гайяр выглядел озабоченным.
– Что стряслось? – осмелилась спросить Лусия, поднявшись и подставив щеку для поцелуя.
Лицо графа прояснилось, он крепко обнял жену. Лусии хотелось бы так же легко избавить его от всех забот. Но в Нормандии на это мало надежды, да и ему бы это едва ли понравилось. Здешние мужчины не могут обойтись без драк и членовредительства. Рожденная и воспитанная в Англии, Лусия была бы счастлива, если бы жизнь ее протекала спокойно.
Пятьдесят лет жестоких схваток не нанесли Гаю особого ущерба. Он сохранил прямую осанку, густые волосы, а его зеленые глаза по-прежнему были зоркими и проницательными. Единственные изменения, которые леди Лусия сумела заметить в нем после двадцати лет замужества, – в шевелюре графа появилась седина, да глаза потемнели.
– Вот смотри, – сказал он, усаживаясь в кресло у камина – Вот смотри.
Он протянул жене пергаментный свиток и потянулся за вином, которое держали у огня, чтобы сохранить теплым. Подошел любимый пес графа, Роланд, и положил морду хозяину на колени.
Граф наблюдал за женой, любуясь, как она, аккуратно отложив в сторону затейливую вышивку, снова уселась в кресло напротив, небрежным движением расправив шерстяные юбки, раскинувшиеся вокруг ее ног элегантными складками. Гая все еще поражали и восхищали изящество и красота, которые его английская жена привнесла в их грубое и суровое жилище. Под ее виртуозным руководством в доме всегда, даже к концу зимы, было вдоволь вкусной здоровой пищи. Суровость каменных стен смягчали прекрасные гобелены, а граф и его сыновья носили одежду из тонких изысканных тканей, украшенную богатой каймой с узором, достойным самого короля. В замке Гайяр жилось отлично, и Гай хотел, чтобы так продолжалось и впредь.
Лусия развернула пергамент и слегка наморщила лоб, пытаясь разобрать латынь. Это была единственная морщинка на ее миловидном лице, а волосы под белоснежным покрывалом все еще оставались золотистыми. Гай с тайным восхищением спрашивал себя, не известен ли его жене секрет вечной молодости: ей было уже к сорока, но Лусия была прекрасно сложена, отличалась пышными формами и уравновешенным характером. Будучи англичанкой, она была более образованна, чем ее муж, хотя тот и владел в совершенстве нормандским, и текст письма не доставил ей затруднений.
– Бедный граф Гарольд, – сухо заметила она. – Сначала отнесен бурей к берегам Нормандии, затем захвачен в плен Гаем де Понтье, теперь «освобожден» герцогом Вильгельмом, который за это вынудил Гарольда дать клятву помочь ему занять английский трон. Наверное, граф теперь думает, что навлек на себя гнев Божий. – Лусия вновь взялась за вышивание. – Однако едва ли существуют причины, по которым Господь мог отвернуться от графа, который честно, как и подобает второму лицу в королевстве, исполнял свой долг. Но эта клятва может повлечь за собой большие бедствия. Как поступит Гарольд, когда снова окажется дома, в безопасности? Говорят, здоровье короля Эдуарда ухудшается.
– Клятва есть клятва, как бы она ни была получена, – отвечал Гай. – Каждый, нарушивший свое слово, заслуживает проклятия. Вильгельм долго добивался, чтобы Эдуард назначил его наследником английского трона, а теперь он заручился клятвой величайшего из графов.
– Но граф Гарольд не вправе решать, кому быть королем Англии. Это право принадлежит «уитенагемоту», совету мудрейших.
– Возможно ли, что они выберут Вильгельма?
Графиня покачала головой:
– Нет, даже при поддержке графа Гарольда. Они хотят видеть своим королем англичанина – в зрелых годах и на деле доказавшего способность править.
– Такого, как граф Гарольд Уэссекский, – сказал Гай. – Чего Вильгельм ни за что не допустит теперь.
Он тихо выругался.
– Нормандец опасается славной кровопролитной войны? – проговорила Лусия. – Должно быть, сказывается возраст.
Но ее поддразнивание не облегчило тревоги мужа. Звук рога у ворот замка изменил направление ее мыслей. Без сомнения, он оповещал о возвращении двух младших сыновей де Гайяра, выезжавших с отрядом рыцарей на поиски банды мародеров.
– Эмери, – догадалась она.
Гай кивнул.
– Больше не видать ему поездок в Англию.
У Гая было три сына и две дочери от первой жены. Но их брак с Лусией Бог наградил всего одним ребенком. Лусия хотела, чтобы ее сын не только овладел воинственными навыками нормандца, но и хорошо усвоил английские обычаи и культуру. Поэтому с раннего детства Эмери де Гайяр каждый год проводил часть лета в Мерсии.
– Моя семья никогда бы не позволила нанести вред Эмери, – запротестовала Лусия. – Если Эдвин еще молод, всегда есть Гервард.
Граф Гай фыркнул:
– По-моему, твой брат просто безумец! Он слишком привержен древним обычаям. Что за черт дернул его украсить кожу Эмери этими метками!
– По английской традиции они – знаки великого почета.
– И повод для насмешек в Нормандии! А кольцо, что он ему дал?
– Дружба с великим человеком, скрепленная даром кольца, – большая честь… – Она внезапно замолчала и, побледнев, посмотрела на мужа.
– Это предполагает также определенные обязательства?
Лусия кивнула.
– И что же будет делать Эмери, если эта борьба за трон Англии приведет к вооруженному столкновению между мужчинами Мерсии, включая Герварда и Эдвина, с одной стороны, и герцогом Вильгельмом и всеми де Гайярами – с другой?
Лусия не знала. Дрожь охватила ее при одной мысли об этом.
– Пока вопрос о престолонаследии не разрешится, не бывать твоему сыну больше в Англии, – твердо сказал Гай.
Внезапно во дворе замка раздался шум. Гай подошел к узкому окну. Внизу теснились лошади, собаки, слуги и воины, а причиной суматохи послужили два его младших сына. Безотчетно граф оглядел их, не ранены ли. У Эмери на руке виднелась окровавленная повязка, но, судя по тому, как он оттолкнул со своего пути встречного воина, рана не доставляла ему особых неудобств.
Подошла Лусия. Взглянув через плечо мужа, вскрикнула и заспешила вниз, требуя принести горячую воду и ее целебные травы.
Молодые люди, оба высокие и сильные, были совершенно разными. К своим двадцати и восемнадцати годам они почти полностью сформировались и возмужали. Долгие суровые часы занятий с оружием с раннего детства сделали их руки и плечи сильными, ноги – крепкими и мускулистыми, движения – ловкими и проворными.
Роджер, последний сын первой жены Гая, был массивным и крепким, как и его старшие братья. Он выглядел так, будто ствол падающего дерева отскочил бы от него, не сбив с ног. Эмери, сын Лусии, был более тонкого и легкого телосложения. Древесный ствол убил бы юношу наповал, но тот был достаточно ловок, чтобы уклониться от столкновения.
Оба были гладко выбриты, но Роджер коротко остриг свою темную шевелюру на нормандский манер, светлые же волосы Эмери свободно падали ему на плечи. Юноша с достоинством придерживался английских обычаев, несмотря на насмешки и поддразнивание братьев, но, возможно, теперь, когда его тело было расписано татуировкой, у него не оставалось выбора. Даже на расстоянии Гай мог видеть синий крест на левом плече сына и фантастического, изогнувшегося в прыжке зверя, украшавшего его правую руку ниже локтя, включая тыльную сторону ладони.
Под влиянием Лусии все мужчины дома Гайяров носили одежды из тончайшего полотна, скроенные и расшитые вышивкой так, как было под силу только англичанкам. Подобно всем нормандцам они старались нацепить на себя столько изготовленных в Англии золотых украшений с драгоценными камнями, сколько были в состоянии добыть. Английские золотых дел мастера считались лучшими в Европе.
Эмери любил одеваться в яркие цвета, а английские родственники одарили его множеством изысканных украшений. Вот и сейчас на нем было два золотых браслета с гранатами, стоивших приличного состояния. Свои вкусы он почерпнул у Лусии и ее родных. Когда он достиг зрелости, то стал удивительно похож на брата своей матери, Герварда. Из-за манеры одеваться Эмери казался чужеземцем в родной стране. Иногда Гай думал, что зеленый цвет глаз – это единственное, что ему удалось передать младшему сыну.
Гай налил вина еще в два серебряных кубка. Его жизнь могла оказаться гораздо легче, если бы он не повстречал Лусию, но ни в коем случае не приятнее. Лусия стала светом и теплом его жизни, а ее упрямый сын был его любимцем. Граф надеялся, что юнец не догадывается об этом.
Молодые люди с шумом ворвались в зал, неся с собой запах свежего воздуха, лошадей и крови.
– …никакой необходимости убивать их всех! – кричал Эмери.
– Какой смысл привозить их сюда – чтобы повесить? – с насмешкой спрашивал Роджер.
– Правосудие.
– Саксонское сюсюканье. Они преступники и убийцы.
– Вам удалось выполнить задачу? – вмешался Гай.
Два голоса слились, но Роджер ухитрился перекричать брата:
– Нескольким удалось ускользнуть, но мы убили восьмерых.
Эмери открыл было рот, но, взглянув на отца, прекратил спор и подошел взять предложенное вино.
– Как тебя ранили? – спросил Гай.
– Стрелой. Всего лишь царапина.
– Тем не менее мать собирается заняться ею.
Эмери недовольно скривился, когда Лусия влетела в зал.
– Это пустяки, мама.
– То же самое говорил последний, угодивший на кладбище, – язвительно заметила она. – Если тебе хватило смелости получить эту рану, наберись отваги, чтобы принять лечение. Садись.
Он уселся на скамейку, и Лусия принялась осторожно разматывать повязку. Гай сжалился над сыном и, чтобы отвлечь его мысли от происходящего, протянул ему свиток. Письмо.
Эмери отставил кубок с вином и погрузился в чтение.
– Это… – Он внезапно прервался и с силой втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда мать резко содрала последний виток повязки, обнажив рану, из которой тут же полилась кровь.
– Рана чистая, – запротестовал сын.
– Предоставь мне судить об этом, – сказала графиня, промывая и ощупывая рану.
Эмери снова вернулся к документу.
– Должно быть, его силой вынудили дать клятву… Мама! – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Граф Гарольд никогда бы добровольно не поклялся поддержать притязания герцога на трон.
Гай забрал у сына пергамент, вложив ему в руку кубок с вином.
– Тогда ему следовало умереть, прежде чем поклясться, – уверенно заявил он. – Клятва есть клятва. Что ты о нем знаешь?
Эмери отхлебнул большой глоток.
– Граф Гарольд? Я никогда не встречался с ним… – Он остановился, так как мать нащупала что-то в глубине раны. Спустя какое-то время юноша продолжал: – Граф пользуется уважением и отличный военачальник. Многие годы он от имени короля управлял Англией и стал бы хорошим монархом. – Эмери с вызовом посмотрел на отца.
– Он стал бы клятвопреступником, – возразил Гай.
Эмери осушил кубок и сидел, вглядываясь в глубину отполированной чаши.
– Если совет витанов выберет Гарольда королем, – сказал он наконец, – и Гарольд согласится, что тогда сделает герцог Вильгельм?
– Введет армию.
Эмери побледнел, возможно, из-за жгучего порошка, которым Лусия посыпала его рану. Но Гай и мысли не допускал, что от Эмери ускользнет скрытый смысл происходящих событий. Глядя перед собой, Эмери де Гайяр уронил на пол серебряный кубок, и раздавшийся звук был подобен удару меча о щит.
Женский монастырь Канн
Нормандия
Февраль 1066 года
Комната для посетителей в женском монастыре в Кане была небольшой, но очень удобной. В этот горький день в ней было особенно уютно, потому что два ее узких окна были забраны стеклами, а в огромном каменном очаге пылал огонь. Золотые солнечные лучи, проникавшие сквозь мелкие стеклышки окон, подобно драгоценным камням, обманчиво вспыхивали яркими искрами на стенах и вышитых подушках дивана. Однако веселая игра света не привлекала внимания трех человек, находившихся в комнате. Они словно окаменели.
Двое мужчин были воинами – высокими, мускулистыми, одетыми в изрядно поношенные доспехи и платье. Один – уже старик с седыми волосами и натруженными узловатыми руками с искривленными суставами. Другой – много моложе, шатен и, если не считать возраста, как две капли воды походивший на старшего, без сомнения, его отца.
Третьей была девушка в белом одеянии послушницы. Льняное платье ладно сидело на ее мальчишеской фигуре. По спине спускалась толстая каштановая коса, прикрытая нежным батистовым покрывалом. Тонкие черты лица девушки еще сохраняли детскую мягкость, но в линии губ угадывалась решительность, а большие карие глаза светились умом.
Старший из мужчин, Жильбер де Л'От-Виронь, чувствовал себя неловко в столь изысканной обстановке. Он то принимался ходить, то останавливался, будто опасаясь повредить что-либо из ценных предметов. Марк, его сын, прислонился закованными в доспехи плечами к белой стене, нимало не заботясь о том, что может оставить на ней царапины. Дочь Жильбера, Мадлен, сидела спокойно, выпрямившись, подобно жемчужине в золотой оправе, являя собой идеальный образ монахини.
Но за маской невозмутимости Мадлен скрывалось отчаяние. Две недели назад, на ее пятнадцатилетие, когда мать-настоятельница подняла вопрос о принятии ею монашеского сана, Мадлен вдруг осознала, что вовсе не хочет быть монахиней. Но у нее не было выбора, потому что эту участь предначертала ей ее мать на смертном одре, чтобы она молилась о спасении душ всех членов семьи де Л'От-Виронь. Неожиданный визит отца предоставил ей шанс убедить его изменить ее судьбу. Если бы она могла набраться храбрости попросить его об этом!
– Так что повсюду обстановка накалилась, – мрачно вещал лорд Жильбер, беспокойно расхаживая по комнате и бренча оружием. – Одному Богу известно, когда мы сможем в следующий раз навестить тебя, дочка. Теперь, когда Эдуард, король Англии, умер и англичане короновали этого графа Гарольда, придется нам поработать мечами.
– Надеюсь, англичане не одумаются, – сказал Марк, ковыряя в зубах. – Где война, там и трофеи. Герцог нам кое-что задолжал.
Жильбер хмуро взглянул на сына.
– Мы исполняем долг по отношению к сеньору ради спасения своих душ, а не ради выгоды.
– Кое-какие земные награды тоже оказались бы кстати. Мы десятилетиями сохраняли верность герцогу, и что это нам дало?
– Но почему англичане не захотели признать королем герцога Вильгельма? Ему ведь обещали корону, разве не так?
Марк насмешливо фыркнул:
– Если бы я был англичанином, то никогда бы не признал королем иностранного захватчика. И это только лучше для нас.
Жильбер гневно осудил слово «захватчик», и они снова принялись спорить. Мадлен вздохнула. Ей не нравилась любовь ее брата к войне, но она понимала, что никаких других шансов поправить свое положение у семьи, оказавшейся в это беспокойное время на грани нищеты, нет.
Поместье От-Виронь находилось в Вексене, на территории, служившей предметом бесконечных распрей между Нормандией и Францией, и за последнее десятилетие понесло значительный урон. Жильбер был преданным вассалом герцога Вильгельма, постоянным участником его борьбы за земли и власть, и герцог взамен одаривал его семью милостями, когда у него была такая возможность. Одной из таких милостей было принятие Мадлен в монастырь, основанный герцогом и герцогиней. И если бы на войне с Англией были захвачены трофеи, мужчины из семьи От-Виронь уж точно не остались бы внакладе.
Монастырский колокол зазвонил к вечерне, и Мадлен встала. Отец и сын прекратили перебранку.
– Ах, – сказал лорд Жильбер, не пытаясь скрыть облегчения. – Пришло время нам расстаться. – Он положил руку на голову дочери. – Молись за нас, дочка. Скоро ты станешь настоящей Христовой невестой.
Когда мужчины взяли свои подбитые мехом плащи, Мадлен наконец набралась мужества:
– Отец!
Он обернулся:
– Да?
У нее бешено забилось сердце и внезапно пересохло во рту.
– Отец, возможно ли сделать так, чтобы я не приняла обета?
Он хмуро взглянул на нее.
– О чем ты говоришь?
Мадлен бросила отчаянный взгляд на брата, но его лицо выражало лишь любопытство.
– Я… я не уверена, что мое призвание – стать монахиней.
Лорд Жильбер еще больше нахмурил брови.
– Что?! Если бы ты осталась дома и я нашел для тебя мужчину, ты бы вышла за него замуж. Это то же самое. Твоя мать предназначила тебя принять постриг и молиться за всю нашу семью. И вот пожалуйста!
Мадлен старалась удержать слезы.
– Но… но разве я не должна была почувствовать что-то, отец?
Он разразился гневной тирадой:
– Ты чувствуешь мягкие одежды на своем теле и добрую пищу в животе. Будь благодарна за это! – Затем черты его смягчились. – Ты здесь по обязательству, Мэдди. У нас нет столько денег, чтобы выкупить тебя. И что потом? Когда дело пойдет о замужестве, можно рассчитывать только на жалкие отбросы. Мы не богаты и не могущественны. Хотя, возможно, – добавил он без всякой уверенности, – если начнутся сражения в Англии и будут трофеи, добыча…
Мадлен устремила умоляющий взгляд на брата, который когда-то был для нее образцом героя. Он пожал плечами:
– Мне не хотелось бы быть монахом, но ведь с женщинами все иначе. Сейчас мы не можем найти тебе подходящего мужа.
– Но я хотела бы просто остаться дома и присматривать за вами обоими, – возразила Мадлен.
– Мэдди, за те пять лет, что ты провела здесь, От-Виронь превратился в руины, – сказал Жильбер. – Наши владения посреди поля битвы.
– У меня нет дома? – в отчаянии прошептала Мадлен.
– Твой дом здесь, – возразил отец. – Гораздо лучший, чем ты могла ожидать, разве что герцог решил бы щедро одарить тебя. Настоятельница очень довольна тобой. Ты прилежная ученица, и совершенно ясно, станешь отличной целительницей. Кто знает? Может, ты и сама станешь настоятельницей.
Жильбер старался нарисовать перед дочерью радужную картину, и каждое сказанное им слово было правдой. Мадлен удалось улыбнуться отцу. Он по-своему любил ее и не хотел думать, что она несчастна. Отец погладил ее по голове.
– Здесь лучшее место для тебя, Мэдди, поверь. Мир жесток для людей. Благослови тебя Бог, дочка.
Мадлен присела в реверансе.
– Бог в помощь, – тихо и безнадежно прошептала она.
Но Марк обернулся в дверях:
– Снаружи жестокая жизнь, сестренка. Ты уверена, что хочешь испытать ее?
Уверена – сильное слово, и Мадлен заколебалась, но затем кивнула.
– Тогда повремени с обетами. Эти английские дела скоро завертятся, я убежден. Если мы победим, я приеду и выкуплю тебя.
С этим неосторожным обещанием он удалился. Слезы, так долго сдерживаемые Мадлен, хлынули из ее глаз. Слова Марка не были реальностью. Ее страстное стремление к свободе тоже было лишь мечтой.
Мадлен отерла слезы. Но мечту нельзя стереть так же легко. Девушка рассматривала картину на стене. Вышивка шелковыми нитками по шелку изображала Христа в пустыне, искушаемого мирскими соблазнами, прельщавшими и ее.
Мадлен страстно хотела сама испытать все чудеса жизни, а не только читать о них. Она томилась желанием путешествовать по скованным льдом землям и по жгучим пескам Святой земли. Ей хотелось бы танцевать, скакать на лошади и почувствовать, каково это – когда мужчина касается губами ее губ…
Направляясь в часовню, чтобы присоединиться к монахиням, поющим вечерние молитвы, Мадлен лелеяла в душе искры надежды, вспыхнувшие благодаря сорвавшимся с языка словам брата. Она не станет спешить с постригом.
Вестминстер
Англия
Январь 1067 года
– Я остаюсь в Англии.
Эмери де Гайяр решительно смотрел в лицо отцу, но в каждой линии его стройного тела чувствовалось напряжение.
– Ты сделаешь, как я говорю, – категорично отрезал граф Гай.
Их постоянные столкновения с сыном продолжались уже два месяца, со времени битвы при Гастингсе, с тех самых пор, как Сенлак стали называть Озером крови.
Гарольд и большинство членов его семьи были убиты. Победоносные нормандцы двинулись на Лондон, почти не встречая значительного сопротивления, и там Вильгельм наконец получил признание, которого добился силой оружия. «Уитенагемот» провозгласил его законным королем, и в день Рождества архиепископ Йоркский короновал Вильгельма в Вестминстерском аббатстве, основанном королем Эдуардом.
Теперь для многих нормандцев настало время возвращаться домой.
Вильгельм щедро одарил властью и захваченными землями тех, кто сражался за него. Гай получил отличное имение Роллстон и обширные территории возле уэльской границы. Некоторые знатные лорды должны были остаться, чтобы послужить основой нового королевства. Большинство же стремились поскорее вернуться в свои владения, пока какие-нибудь авантюристы не покусились на их имущество или жен. Постоянно оставались в Англии – в расчете получить за военную службу землю и другую добычу – главным образом младшие сыновья дворянских семей, а также наемники, возводя в пограничных областях страны новые замки и создавая подчиненные Вильгельму марки.
Здесь не было места Эмери, уже терзавшемуся тем, что хранил верность Вильгельму. За несколько месяцев он ожесточился, погрубел, стал упрямым и несговорчивым. Конечно, он был тяжело ранен в битве и находился на волосок от смерти…
– Нет.
Это слово, подобно бомбе, взорвалось в мертвой тишине маленькой комнаты. Первый раз в жизни Эмери так дерзко возразил отцу.
Граф отвернулся, не обращая внимания на протест, словно он никогда и не был высказан.
– Завтра мы отправляемся на побережье, – сказал он оживленно. – В Нормандии будет много работы, поскольку Вильгельму придется подолгу отсутствовать. Ты мне нужен в замке Гайяр, пока я стану помогать герцогине с государственными делами.
Граф оглянулся. Эмери был бледен и очень напряжен. Сын оставался таким со времени решающей битвы. Сразу после Сенлака, обессиленный, страдающий от боли и смятения, он горько рыдал в объятиях отца. Когда же поправился, то дважды отчаянно, до бесчувствия, напивался. Хоть рана и заживала, это не вернуло ему прежнего здоровья и душевного равновесия. Поэтому Гай стремился поскорее увезти его из Англии домой, в Нормандию, к Лусии.
– Роджер может помочь тебе с Гайяром.
– Я оставляю Роджера присматривать за Роллстоном.
Это вызвало взрыв возмущения.
– Роджера?! Да разве он отличит овцу от волка?
– А зачем ему это нужно? Он будет поддерживать порядок.
– Силой оружия? Он разорит имение!
– Всю Англию удерживают силой оружия, – возразил Гай. – Ты нужен мне дома.
Эмери замолчал и отвернулся. Он потянулся рукой к левому плечу, все еще перевязанному, потому что глубокая рана от удара боевым топором еще не полностью зажила. Ему повезло, что он совсем не лишился руки, а то и жизни. Юноша выглянул наружу сквозь узкое окно, под которым виднелись тростниковые крыши лондонских домов.
– Мой дом здесь.
– Клянусь Богом, нет! – проревел Гай, дав волю своему страху и ярости.
Он подтолкнул Эмери к стене.
– Ты нормандец!
Глаза Эмери вспыхнули.
– У меня есть еще и мать!
Он попытался вырваться из рук отца. Гай без колебания теснил его влево, пока Эмери, едва переводя дух, не перестал сопротивляться.
– Ты нормандец, – спокойно произнес Гай в нескольких дюймах от лица сына. – Повтори.
– Я нормандец, – выпалил в ответ Эмери. – Другое дело, горжусь ли я этим. – Он глубоко вздохнул. – Король избрал своим местопребыванием Англию, отец, а он, конечно же, истинный нормандец. Пусть даже он заявляет, что в его жилах течет английская кровь.
Гнев и ужас охватили Гая.
– Это государственная измена, ты… – Он шарахнул Эмери о стену.
Эмери вскрикнул от боли.
Гай заставил себя отпустить сына, чтобы не покалечить его. Притязания Вильгельма на английский трон основывались на его заявлении о кровном родстве с английскими королями Этельредом и Кнутом через его бабку Эмму. Хотя она и была всего лишь вдовой обоих королей и не могла передать королевскую кровь внуку, этот вопрос не дозволялось обсуждать никому, даже Эмери, любимому крестнику Вильгельма.
Что сказала бы Лусия, узнай она, что Гай рискнул потревожить заживающую рану сына, чтобы утвердить свою волю? Уж точно ничего приятного. Но Лусия была слишком мягкой и доброй, чтобы достойно воспитать нормандца. Теперь, когда он перестал нянчиться с мальчишкой, как наседка, жизнь едва теплится в нем.
Граф обернулся:
– Я не потерплю, чтобы мой сын стал предателем!
– Ради всего святого, – закричал в ответ Эмери, – я убивал за короля, как подобает доброму нормандскому вассалу! Англичане поднялись, чтобы дать отпор захватчикам, и я вонзал в них свое копье, отсекал им руки и головы… – Он стиснул зубы и дышал глубоко и прерывисто, словно только что примчался прямо с поля той битвы.
– И тебе это понравилось, не так ли? – со злостью спросил Гай, вплотную подойдя к сыну. – Вошел во вкус охоты на крестьян? Почему же еще ты желаешь остаться здесь, ну?
Граф успел удержать занесенный над ним кулак сына, но только и всего. Эмери был теперь высоким и сильным. Сжимая запястье юноши, Гай с трудом сдерживал сына, тогда как совсем недавно он побеждал – или ему позволяли это. Ни один из них не включил в игру вторую руку, помня о раненом плече Эмери. Мускулистой руке отца не удалось преодолеть сопротивление руки сына. Они зашли в тупик. Их силы оказались равны. Оба вынуждены были признать это.
Эмери глубоко вздохнул и расслабился. Щеки его слегка окрасились, в глазах мелькнул веселый огонек.
– Можешь отпустить меня, отец, – сказал он спокойно. – Извини.
Гай осторожно освободил сына, облегчив боль в своих натруженных пальцах. Эмери отодвинулся, рассеянно потирая сдавленное запястье.
– Я был бы счастлив никогда больше не видеть обнаженного меча, – тихо сказал юноша. – Но мне не избежать этого. Если я останусь здесь, возможно, мне удастся помочь.
– Помочь? Кому? Герварду?
Гай боялся, что Эмери примкнет к наставнику его отроческих лет. Герварда Мерсийского не было в Англии во время решающей битвы, но прошел слух, что он вернулся и поклялся сбросить нормандцев в море.
Эмери удивленно обернулся:
– Нет.
– Ты не собираешься помогать ему в его противостоянии Вильгельму?
Эмери горько рассмеялся:
– После всего, через что мне пришлось пройти, ты думаешь, что теперь я стану предателем?
– Тогда кому? – спросил Гай, искренне озадаченный. – Кому ты собираешься помочь? Вильгельму?
Эмери отошел от окна и стал взволнованно ходить по комнате.
– Народу, – сказал он наконец. – Мне кажется, я смогу помочь английскому народу приспособиться к новым условиям. В этой прекрасной стране есть очень много хорошего. Грешно равнодушно смотреть, как все это сгинет под подошвой военного сапога. Я понимаю обе стороны. Англичане считают нормандцев варварами. Для нормандцев же английские обычаи – вздорные причуды.
– И чье же мнение ты собираешься изменить? – раздраженно спросил Гай.
Грустная улыбка промелькнула на губах Эмери.
– И тех и других, полагаю.
Гаю хотелось прервать сына, сказав: «Единственное, в чем они будут согласны, так это в желании разорвать тебя на мелкие куски». Но эта улыбка обезоружила его.
– Ты можешь взять себе Роллстон, – неожиданно для самого себя сказал он.
Эмери покраснел от удивления.
– Но Роджер…
– Я пока ничего ему не говорил. Есть ведь еще земля возле Уэльса. Он может взять ее. Если характер валлийцев не изменится, твой брат получит возможность сражаться на границе, сколько его душе угодно.
Эмери воспринял слова отца с удивлением и легким недоверием.
– Спасибо.
– Роллстон принадлежал Герварду, – угрюмо сказал Гай. – Так что места тебе знакомы. Ты постараешься сделать имение прибыльным. Однако я должен взять с тебя слово, что ты не будешь иметь никаких дел с этим безумцем.
Когда-то это было бы воспринято как приказ, но сейчас Эмери потребовалось время, чтобы поразмыслить. Гай знал, что теперь перед ним настоящий мужчина. Ему было больно потерять своего последнего ребенка, но он испытывал гордость, видя, каким он стал. Эмери обладал мужеством более глубоким и сложным, чем просто способность тупо убивать… и быть убитым.
– Я даю тебе слово, что не сделаю ничего против короля, – сказал наконец Эмери. – Но если я смогу убедить Герварда помириться с Вильгельмом, то не пожалею на это сил.
Раздражение и гнев вновь охватили Гая. Неужели все опять начнется?
– Этот человек способен повелевать душами людей, Эмери, – предостерег Гай. – Стоит только попасть под его влияние.
– Ты не слишком-то доверяешь мне, верно?
– Я встречался с этим человеком, – решительно сказал Гай. – Он безумен, но это особый вид сумасбродства, которое, подобно маяку, светит в темноте. Если уж он поднял руку на Вильгельма, он будет стоять на этом до самой смерти. Бог знает, сколько людей он увлечет за собой в ад. Дай слово, что не станешь его разыскивать, если только речь не пойдет о его примирении с Вильгельмом. Или ты поклянешься в этом, или отправишься домой в цепях. – Его сын снова прошелся по комнате. – Я сделаю это, Эмери.
– Я знаю, – небрежно ответил юноша. – Мама часто замечала, как сильно я похож на тебя.
Хриплый отрывистый смех, полный веселой ярости, вырвался из горла Гая. Его охватило желание отколотить неразумного юнца, даже если для этого пришлось бы позвать с полдюжины стражников.
Эмери взглянул отцу в лицо, и радость вернулась к Гаю.
– Я даю тебе слово, отец.
Гай не стал рисковать. Из кармашка на поясном ремне он вытащил маленький ковчежец из слоновой кости и, открыв его, представил взглядам кусочек Истинного Креста Господня, хранившийся там.
– Клянись на нем.
Взглянув на отца с добродушной усмешкой, Эмери положил руку на коробочку.
– Перед Крестом Господним, – без колебания произнес он, – я клянусь, что не стану искать с Гервардом встречи, если это не будет ради того, чтобы доставить его к Вильгельму за помилованием.
Гай удовлетворенно кивнул и спрятал реликвию. Он коснулся рукой тяжелого золотого кольца на среднем пальце правой руки сына.
– Лучше бы ты отдал кольцо мне. Эмери отдернул руку.
– Нет! – Он немедленно сбавил тон. – Прости, отец, но я не могу просто так отказаться от него. Я не являюсь человеком Герварда, как подобало бы другу по кольцу, но я надеюсь, что сумею принести пользу как ему, так и королю. Если наступит день, когда не смогу этого сделать, я верну кольцо Герварду.
– Только не лично.
– Хорошо, не лично, – согласился Эмери.
Гай осторожно обнял сына за плечи.
– Я все еще думаю, что мудрее было бы свалить тебя с ног и отволочь домой.
Эмери только пожал плечами:
– Wyrd ben ful araed.
– И что же это значит? – строго спросил Гай.
Меньше всего ему хотелось сейчас вспоминать о смешанном происхождении своего сына.
– «Судьбу нельзя изменить», – сообщил Эмери. – И я думаю, что моя судьба в Англии, отец.
Гай позволил сыну отойти, стараясь обуздать сильное желание двинуть кулаком по перевязанному плечу Эмери.
– Клянусь муками ада, зря я уступал дурацкой идее твоей матери отправлять тебя в эту проклятую страну на лето.
– Что ж, – беспечно сказал Эмери. – Иногда и я думаю так же. Но теперь слишком поздно что-либо менять.
И прежде чем отец успел ответить, юноша вышел.
Женский монастырь Кан
Нормандия
Март 1068 года
Мадлен спешила на вызов матери-настоятельницы, приподняв юбки монастырского одеяния. Она была в огороде для выращивания лекарственных трав, тогда как ей следовало находиться в скриптории, мастерской для переписки рукописей. Поэтому ее и не смогли легко отыскать. За это придется принести покаяние. Конечно, ей грозили неприятности и за бег тоже, но вокруг не было никого, кто мог бы увидеть этот ее безобразный поступок.
Добежав до места, девушка остановилась на миг, переводя дух, поправила покрывало и постучала в дубовую дверь. Получив разрешение, она вошла и в изумлении застыла. Вместо настоятельницы ее ожидала Матильда, герцогиня Нормандская. Теперь она стала также некоронованной королевой Англии, припомнила Мадлен.
– Входи, сестра Мадлен, – сказала Матильда.
Первой тревожной мыслью Мадлен было, что настоятельница, отчаявшись научить ее благопристойному поведению, решила пожаловаться герцогине, чтобы та отчитала ее. Или хуже того, принудила ее принять постриг. Мадлен все еще тянула с этим делом. В Англии уже состоялось сражение; ее отец и брат были щедро вознаграждены; у нее оставалась надежда… Но, конечно, вряд ли такие мелкие вопросы могли интересовать герцогиню.
Матильда жестом указала Мадлен на маленькую скамеечку возле своего кресла. Усевшись, та принялась украдкой разглядывать знатную леди. Герцогиня была покровительницей монастыря, и поэтому девушка ее знала, но никогда прежде Мадлен не приходилось видеть ее так близко. Не верилось, что эта дама небольшого роста и хрупкого телосложения – жена грозного герцога и родила ему шестерых детей. Но у нее были решительные нос и подбородок и проницательные темные глаза.
– У меня печальные новости для тебя, дитя, – сказала герцогиня. – Ты уже получала известие, что твой отец ранен в сражении при высадке герцога в Англии. Рана тогда не казалась смертельной. Но наш Спаситель решил иначе. Она никак не заживала, и несколько месяцев спустя твой отец умер от сердечного приступа и упокоился на небесах.
Девушке было жаль, что она никогда больше не увидит отца, но она не могла не задуматься, поможет эта потеря или помешает осуществлению ее мечты:
– Я буду молиться о его душе, ваша светлость, – промолвила она.
– Более того, – продолжала герцогиня, и Мадлен подняла на нее встревоженный взгляд. – Твой брат Марк утонул две недели назад, возвращаясь из Англии.
Мадлен оцепенела. Марк мертв?! Девушку охватила дрожь… У нее в руке был зажат кубок с вином, и она отхлебнула глоток, чувствуя, как горе захлестывает ее, мир переворачивается и надеждам приходит конец.
Неужели Марк утонул, когда возвращался, чтобы выкупить ее свободу? О чем только она думает? Ведь она должна скорбеть о безвременно оборванной в самый разгар триумфа молодой жизни?! Слеза покатилась по ее щеке, и Мадлен смахнула ее рукой.
– Я буду молиться о его душе тоже, ваша светлость, – пробормотала она.
И тут Мадлен пришло в голову, как это необычно, что герцогиня Нормандская лично явилась, чтобы сообщить простой послушнице эти печальные вести.
– По просьбе твоего отца, дитя, твоим опекуном теперь является мой венценосный супруг. Он отправил меня поговорить с тобой о твоем будущем. Тебе известно, – спросила герцогиня, – что после коронации в Англии король пожаловал твоему отцу баронство за его долгую и преданную службу?
Мадлен кивнула. Это баронство было главным предметом ее мечтаний.
– Баддерсли, – сказала она.
– Это процветающее имение, примыкающее к одной из древних дорог, проложенных в Англии римлянами. Оно было частью земель, принадлежавших человеку по имени Гервард, я полагаю, сыну старого графа Мерсийского. Мой благородный супруг проявляет милосердие к тем, кто поднял на него руку, если они дадут ему клятву верности. Но этот Гервард – нераскаявшийся, упорствующий мятежник и поэтому лишен своего состояния. Возникает вопрос: кто должен теперь владеть имением Баддерсли?
– И Марк погиб, – ошеломленно сказала девушка.
– Земли теперь принадлежат тебе, Мадлен.
– Мне? – безучастно спросила она. – Они должны отойти монастырю?
Герцогиня внимательно посмотрела на нее, затем ответила:
– Нет. По воле короля Англии ты возвращаешься в мир и должна будешь выйти замуж за человека, который сможет управлять этими землями для тебя.
«Замужество», – подумала Мадлен, чувствуя, что у нее кружится голова. Это была ее мечта. Ее освобождение. Но все не так просто. Если бы Марк внес за нее выкуп, он позволил бы ей самой выбрать мужа. Но теперь скорее всего она и ее земли будут пожалованы некоему мужчине, который понятия не имеет о ее склонностях и стремлениях. Могущественные мужчины зачастую слишком стары. Большинство знатных нормандцев, которых Мадлен знала, были грубыми и нечистоплотными сквернословами с выбитыми зубами.
Девушка взглянула на герцогиню.
– Я обязана это сделать, ваша светлость?
Герцогиня пытливо смотрела на нее.
– Такова воля твоего господина, герцога, короля Англии. Если, конечно, ты чувствуешь истинное призвание к монашеской жизни…
Мадлен принялась ходить по небольшой, скромно обставленной комнате, сжимая в руке деревянный крест, висевший у нее на шее, и пытаясь оценить две линии жизни, открывшиеся перед нею. Одна – монастырь – была знакома и однообразно простиралась, насколько мог видеть глаз, – спокойная, упорядоченная, культурная… и унылая. Другая исчезала в таинственной неизвестности. Что ждало ее там? Доброта или жестокость? Покой или невзгоды? Приключения или скука?
Мадлен остановилась перед висевшим на стене распятием из слоновой кости и помолилась Господу, чтобы вразумил ее. Она часто просила Всевышнего избавить ее от участи монахини. Ну что ж, не зря говорят: «Будь осторожен в своих молитвах, ибо можешь получить то, о чем просишь». Монастырь предлагал ей спокойствие и безопасность, но ничего более. Молитвы и обряды, которые приводили других в состояние духовного экстаза, стали для нее просто обыденностью.
– Нет, – сказала она. – Не думаю, что это мое истинное призвание.
Герцогиня кивнула.
– Таково же мнение настоятельницы, хотя ей и жаль расставаться с тобой. Как я поняла, у тебя особый дар к обучению, во всяком случае, в искусстве исцеления. – Герцогиня поднялась. – Есть множество путей служения Господу, моя дорогая. Настали трудные времена, и король нуждается в тебе.
Мадлен не обманывалась. Король нуждается в ней, чтобы подкинуть какому-нибудь мужчине в качестве награды, как охотник бросает собаке внутренности убитой им дичи.
– За кого я должна выйти замуж, ваша светлость?
– Это еще не решено, – ответила герцогиня. – Тут нет никакой спешки. Пока землями занимается твой дядя.
«Дядя Поль», – подумала Мадлен, нисколько не удивившись.
Семья ее матери, как, впрочем, и семья отца, была небогатой и не очень удачливой. Единственная оставшаяся у Мадлен родственница, сестра ее матери Селия, была замужем за обедневшим лордом Полем де Пуисси. У нее не было детей, но Одо, сын Поля от первого брака, всегда считался кузеном Марка и Мадлен. Поль де Пуисси был последовательным неудачником и быстро сумел перекрыть семье своей жены все пути к успеху.
– Ты обучалась здесь главным образом среди молодых женщин, – продолжала герцогиня, – но тебе следует овладеть придворными манерами. Ты должна присоединиться к моим фрейлинам. Весной я жду вызова в Англию, чтобы воссоединиться с мужем. Поэтому времени вполне хватит, чтобы устроить твое будущее.
«Если определенный мужчина еще не выбран, – подумала Мадлен, – тогда, возможно, есть шанс повлиять на судьбу».
– Я прошу вас о милости, ваша светлость. – Легкая ледяная дымка проскользнула во взгляде герцогини.
Мужество едва не покинуло Мадлен, но она торопливо высказала свою просьбу:
– Миледи, я прошу учесть мое мнение при выборе мне мужа.
Матильда и в самом деле холодно восприняла ее слова.
– Ты что же, полагаешь, что мы, король и я, не в состоянии позаботиться о твоем благополучии, девочка?
Мадлен поспешно бросилась на колени.
– Нет, ваша светлость, простите меня!
Герцогиня три раза притопнула и сказала:
– Ну что ж, ты получила необычное воспитание, и это следует принять в расчет. По крайней мере у тебя хватило отваги… – Герцогиня продолжала постукивать ногой по полу.
Мадлен смотрела на эту ногу, гадая, собирается герцогиня всего лишь простить ее или дарует ей возможность высказать свое мнение.
– Я попрошу моего венценосного супруга, чтобы твое желание было принято во внимание, – сказала наконец герцогиня, и Мадлен от неожиданности вздрогнула. – Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы немного отложить твою свадьбу и дать тебе время определиться.
При этом безмерном великодушии Мадлен удивленно взглянула на герцогиню. Та холодно улыбалась.
– О, встань, девочка. Своим смирением ты добилась, чего хотела.
Мадлен осторожно поднялась.
– Тебе не верится? – спросила Матильда. – Это мудро. Ты знаешь, как я выходила замуж?
– Нет, ваша светлость.
Герцогиня широко улыбнулась, вспоминая прошлое.
– Вильгельм попросил моей руки у отца, а я отказалась. Он был незаконнорожденным и не имел прочной власти на своей земле. Я была несколько груба в своем отказе. Однажды Вильгельм в сопровождении слуги прискакал в Блуа и наткнулся на меня на улице, где я проходила со служанкой и охранником. Он схватил меня и отделал хлыстом.
Мадлен едва не задохнулась, но герцогиня улыбалась с любовью.
– Позже он снова попросил моей руки, и я согласилась.
– После того как он отхлестал вас?
– Именно потому. О, не думай, что мне это понравилось. С того самого дня он ни разу не поднял на меня руки, а если бы вздумал, небеса бы обрушились от нашей ссоры! Но мужчина, который осмелился явиться в крепость моего отца и так обойтись со мной, был именно тем, с кем я хотела бы разделить свою судьбу. – Герцогиня расправила ниспадающие складки свободной юбки. – Я одобряю женщину, решившую взять в руки свою судьбу и пытаться управлять ею. Я буду поддерживать тебя, насколько сумею. Выбор мужа – ответственное и нелегкое дело. Будь осторожна и осмотрительна.
Мадлен кивнула.
– Плащ, – потребовала герцогиня. Мадлен взяла мягкую белую накидку, отделанную красной с золотом каймой, и набросила ее на плечи Матильды, скрепив концы массивной золотой брошью с гранатами на плече герцогини.
Матильда одобрительно кивнула.
– Сейчас я направляюсь в Сен-Луи по делам герцогства. Через две недели я снова заеду сюда и возьму тебя в свою свиту.
Мадлен предстояло присоединиться к королевскому двору и отправиться в Англию, вступить в запретный до сих пор мир мужчин и познать брачное ложе.
Воспитываясь в монастыре, она все же не осталась совсем несведущей. Здесь шепотом передавалось множество небылиц и домыслов о грехах, о бесстыдстве и блуде. К тому же до десяти лет она жила в миру. Мадлен знала достаточно о том, что мужчины делают с женщинами, хотя считала маловероятным вопреки уверениям сестры Адели, что некоторые женщины, подобно мужчинам, могут сходить с ума от похоти. А что касается утверждения сестры Бриджит, что мужчины высасывают из женских грудей волшебную жидкость, чтобы их член затвердел для соития… Подобные мысли были неуместны. Мадлен возвращалась в мирскую жизнь. Это значило гораздо больше, чем просто нежный любовник в ее постели.
Девушка отлично усвоила урок, данный ей герцогиней. Ей нужен сильный мужчина, который сумел бы обеспечить безопасность ее имения на беспокойной земле, – отважный воин и осмотрительный управляющий. Цвет его глаз, размеры его конечностей не имели значения. Тогда у герцога Вильгельма не будет предлога отнять у нее завоеванную привилегию и навязать ей мужа по своему выбору.
