Глава 2
Поздняя осень в Подмосковье была в своем полном праве: «лес обнажился, поля опустели», но с неба ласково светило низкое солнышко, воздух был чистый, рессоры у коляски мягкие, дорога не совсем добита недавней распутицей, и я, можно сказать, наслаждался прогулкой. Наш эскорт, растянувшись, уныло следовал за экипажем, лишь один красавец пристав все время картинно горячил жеребца и менял диспозицию, пытаясь ехать с той стороны, куда в этот момент глядела строгая барышня. Мы миновали село, потом проехали вдоль большого запаханного под озимь поля, впереди показался лес.
– Далеко еще ехать? – спросил я Наталью Александровну.
– Близко, – кратко ответила она и в очередной раз смерила меня осуждающим взглядом.
Действительно, вскоре показались тесовые крыши крестьянских изб с дымящимися трубами. Дорога дошла до развилки и, неожиданно для меня, мы с нашими конвоирами разъехались в разные стороны. Сами остался только один пристав. Старичок кучер прикрикнул на заводского жеребца, впряженного в венскую коляску, конь в ответ кратко заржал, и мы весело покатили по сельской улице.
Селение было небольшое, в сотни две домов и, как не показалось, не бедное. Вросших в землю избушек почти не встречалось, в основном крестьяне жили в таких же домах, что и в начале двадцать первого века, только не таких замшелых и неухоженных. Я хотел спросить у революционерки, чем занимается местное население, но барышня была холодно-неприступна, а кучер за все время езды ни разу не повернулся в нашу сторону.
Сразу же после околицы показался большой помещичий дом, стоящий на взгорке. Был он почтенного возраста и прятался под позеленевшей медной крышей. Около самого въезда в усадьбу дорога оказалась мощеной, и колеса экипажа звонко застучали о камень, оповещая обитателей поместья о нашем приближении.
Через несколько минут тряски по камням мы въехали на широкий двор и остановились прямо напротив парадного входа. Судя по архитектуре здания – раннему ампиру – построили этот дом где-то в первой половине девятнадцатого века. Фасад украшали четыре мощные колоны и высокие окна, на фронтоне красовался геральдический щит с гербом, когда-то позлащенным, но давно размытым дождями. Материальное состояние хозяев, на мой взгляд, было средним – дом поддерживался в приличном состоянии, но без изысков, щегольства и старания.
Становой пристав Эрнест Иванович лихо соскочил со своего каурого жеребца и ринулся помогать арестантке выйти из коляски.
В окнах, между тем, мелькали силуэты, но на крыльцо никто не выходил. Наталья Александровна, благосклонно приняв руку пристава, глядеть на него, однако, не стала, кивнула в пустоту и, взбежав по четырем широким ступеням на открытое крыльцо, проскользнула в предупредительно приоткрытую кем-то дверь. Такое пренебрежительное к себе отношение пристава обидело. Он независимо пожал плечами и, краснея, пожаловался:
– Ну, посудите сами, что мне мадмуазель Капустина? Как же можно человека ни за что казнить.
– А кто эта Капустина? – поинтересовался я.
– Дочка нашего купца-мильенщика. Самое главное, я с ней и словом не обмолвился, один только раз станцевал в собрании, а Наталья Александровна меня за это уже второй месяц тиранит. Вот и в революционерки назло сбежала. Хорошо, мужик Еремей мальчишку прислал сказать, что она у него в избе народ идеями смущает, а то бы с их маменькой удар случился.
Статный, румяный пристав выглядел искренне огорченным. Мне было не совсем ясно, что у него общего с генеральской дочкой. Сколько я мог судить, в полицию, да еще сельскую, шли люди невысокого социального статуса, без высшего образования и хороших перспектив на карьеру. Поэтому у него с революционной генеральской дочерью получалось, как в старинной песне: «Он был титулярный советник, она – генеральская дочь».
– Пойдемте, сударь, в дом, – прервал мои размышления Эрнест Иванович. – Его превосходительство, верно, захочет с вами познакомиться.
Я не стал возражать, и мы прошли в дом. Как и снаружи, внутри он выглядел респектабельно, но не роскошно. Миновав прихожую, мы проследовали в залу с навощенным полом из широких дубовых плах. Она была внушительна, но не велика, метров 50-60 с обложенной изразцами высокой голландской печью, большим красивым камином, несколькими кожаными диванами вдоль стен и традиционными портретами хозяйских предков, на которые я вначале не обратил внимания.
– Присаживайтесь, сударь, – пригласил меня пристав, – вам придется подождать, Наталья Александровна очень упрямая барышня, она сейчас с родителями спорит.
Мы присели на ближайший к двери диван. Пристав тут же замкнулся в себе и принялся переживать случившееся, шевеля губами и помогая мыслям мимикой. Я же от нечего делать взялся за неблагодарное и скучное дело: рассматривать висящие на стенах портреты. Судя по нарядам предков хозяина, особой древностью род Натальи Александровны не отличался. Во всяком случае, свои изображения они начали заказывать сравнительно недавно, где-то со времен Отечественной войны 1812 года. Я, по понятным причинам, сначала устремил свое внимание на портреты дам, особенно в глубоких декольте, потом мельком осмотрел мужскую составляющую семьи. Портреты, даже парадные, могут многое сказать внимательному наблюдателю, от выбора художника до амбиций заказчиков. Семейство, в которое я попал, выглядело вполне достойно. Правда, что-то в их лицах все-таки зацепило мое внимание, но что, я сразу не понял, а поразмыслить на эту тему не успел.
В зал вошел пожилой джентльмен в светлом домашнем шевиотовом костюме, как говорили в нашем XVIII веке, «неглиже». Было ему, по виду, слегка за пятьдесят. Волосы у хозяина уже начали седеть, но еще не поредели, и смотрелся он импозантно, этаким рафинированным, холодным аристократом.
Мы с приставом встали. Было похоже, что Эрнест Иванович хозяина побаивается, но, тем не менее, держался он вполне молодцом, без подхалимского раболепия.
– Позвольте, ваше превосходительство, отрекомендовать вам спутника Натальи Александровны, – почтительно, но без подобострастия, произнес он, отвешивая полупоклон.
Их превосходительство коротко мне кивнуло, ожидая продолжения представления, но что говорить дальше, пристав не знал, мы с ним как-то не успели официально познакомиться. Я пришел ему на помощь, спасая от недовольства за такое должностное упущение, и представился сам:
– Харлсон Василий Тимофеевич.
Хозяин, не последовав моему примеру, себя не назвал, только вновь кивнул и обратился к приставу:
– Спасибо, господин Гусев, за помощь, более не смею вас задерживать.
Пристав, заметно сглотнул застрявший в горле ком, покраснел, поклонился и оставил нас одних.
– Прошу садиться, – холодно предложил мне джентльмен, опускаясь на противоположный от меня конец дивана. Я последовал его примеру, как мне казалось, не уступая ему в холодной вежливости.
– Изволите, как и моя дочь, быть революционером? – подождав, пока я приму удобную позу, спросил генерал.
Мне такой оборот разговора понравился, и я, не меняя выражения лица, ответил в его же тоне:
– Никак нет, не изволю.
– Что же вас с ней объединило? – опять нашел обтекаемую формулировку хозяин.
– Только крыша крестьянской избы, где мы случайно сошлись.
По тому, как что-то дрогнуло у папеньки в лице, я понял, что использовал не совсем правильный термин. Пожалуй, употреблять слово «сошлись» в таком контексте мне не следовало, Тем более, что я в его глазах был не только подозрительной личностью безо всяких устоев, но и оборванец, наряженный в лохмотья, провалявшиеся незнамо сколько лет в гутмахеровском подвале. Однако, Александр Иванович стойко выдержал удар и, не меняя голоса, поинтересовался:
– И каковы ваши дальнейшие намерения.
Я не стал извинениями и поправками усугублять возникшую неловкость и ответил просто:
– Если у вас больше нет ко мне вопросов, я намерен уехать в Москву.
– А как же Наташа?
Опять в разговоре возникла двусмысленная недомолвка, которую мне пришлось преодолевать за счет наигранной наивности:
– Когда мы сегодня утром познакомились с вашей дочерью, у нас произошел разговор на политические темы, и у меня создалось впечатление, что Наталья Александровна посчитала меня ретроградом. Так что, думаю, она не расстроится, если я покину ваш дом. Впрочем, если ей будет приятно мое присутствие…
Последнюю фразу я недоговорил за ее ненадобностью, так как ключевые слова во всем, что я сказал, были: «познакомились сегодня утром». Они отвергали все остальные вопросы. Было видно, как у чадолюбивого папеньки сразу же отлегло от сердца, и на меня он взглянул почти с симпатией.
– Так вы с Натальей Александровной познакомились только сегодня утром?
– Да, – подтвердил я, – совершенно случайно. Меня в избу, в которой она собиралась бороться за народное счастье, привез крестьянин Еремей.
Расслабившийся было Александр Иванович опять напрягся и, хмурясь, попытался объяснить поведение дочери:
– Поверьте, уважаемый Василий Тимофеевич, моя Наташа чудесная девушка, но последнее время с ней не стало никакого слада. Она откуда-то набралась вздорных идей, увлеклась всякими… планами и теперь говорит только о… тяжелом положении народа и просвещении, – после заминки договорил генерал, не решившись произнести крамольного слова «революционные идеи».
– Что здесь особенного, – успокоил я отца с высоты своего зрелого возраста, – молодежь всегда ищет новых путей и восприимчива к радикальным мыслям, только мне показалось, что Наталья Александровна немного отстает от моды, народники и хождение в народ ближе вашим ровесникам, чем ее. Вот если она увлечется более революционными методами…
– Господь с вами, – замахал руками хозяин, – этого еще нам не хватает! А вы, господин Харлсон, случайно не имеете отношение к тайной полиции? – после многозначительной паузы, проницательно глядя мне в глаза, спросил царский сатрап со ставшей брезгливой улыбкой.
– Нет, – твердо ответил я, – ни к тайной, ни к явной полиции я отношения не имею. Однако позвольте вам заметить, господин генерал, что при таком негативном, то бишь отрицательном отношении к полиции, как к институту власти, вы сами – первопричина революционного нигилизма своей дочери.
Надо сказать, что фразочка у меня получилась такая закрученная, пальчики оближешь, даже несмотря на то, что я сгоряча употребил фотографический термин «негативно», вряд ли уже знакомый и расхожий. Потому, не дав хозяину собраться с мыслями, что мне ответить, я тут же ошарашил его вопросом, не имеющим никакого отношения к нашему разговору:
– Однако, позвольте, господин генерал, полюбопытствовать, кому принадлежит портрет вот этого полковника?
Во все время нашей беседы я внимательно разглядывал портрет седого вояки, висевший как раз напротив нашего дивана, и только в последний момент понял, что привлекло мой взгляд, когда я увидел семейные портреты.
– Это мой прадед, участник Отечественной войны, – недоуменно ответил генерал. – Вам что, интересен этот портрет?
– Возможно, возможно, – машинально ответил я, пытаясь продраться взглядом через время и особенности манеры художника к чертам лица модели. – А звали вашего прадеда случайно не Антон Иванович Крылов?
– Да, – по-прежнему недоумевая, подтвердил Александр Иванович. – Именно так. Вы…. – И он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, как будто увидел впервые. – Вы, случайно, не… – Он замолчал, но все-таки решился договорить. – У нас в семье существует легенда, это, конечно, все вздор…
– Почему же вздор, – перебил я, – в мире все закономерно. А прабабушку вашу, как я полагаю, звали Анна Семеновна Чичерина…
– Позвольте, милостивый государь, позвольте! – воскликнул, бледнея, генерал. – Вы хотите сказать, что вы, ну, что вы тот самый человек… имена моих предков, в конце концов, можно узнать в губернской геральдической управе…
– Я Алексей Григорьевич Крылов, если вам что-нибудь говорит это имя.
– Но ведь вы сами только что представились Василием Тимофеевичем…
– А вы так и вовсе никак не назвались…
– Но этого не может быть!
Мне начала надоедать вся эта бодяга, тем более, что я не собирался лезть к генералу со своими проблемами, которых у меня к тому же еще и не было.
– Простите, Александр Иванович, мне кажется, мы говорим не о том. В конце концов, тот ли я человек, о котором вы слышали, или самозванец, какое это имеет значение? Предположим тот, ну и что? Я не собираюсь злоупотреблять ни вашим временем, ни гостеприимством. По-моему, пока это вы злоупотребили моим временем. Я к вам в гости не рвался, меня привезли сюда под конвоем, так что, если у вас ко мне больше нет вопросов, то позвольте откланяться…
– Погодите, Василий, виноват, Алексей Григорьевич, это все так неожиданно, странно, вы должны меня понять… У нас в семье есть легенда о… потомке, далеком потомке, который сыграл определенную роль в истории нашей семьи. Но она так невероятна…
…Этим потомком, несомненно, был я, если кроме меня не нашлось родственника, который отправился навещать родню в далекое прошлое. Когда я впервые попал в то время, первый, кого там встретил, был местный помещик, поручик лейб-гвардии Гренадерского полка Антон Иванович Крылов. Он как раз получил в наследство после дядюшки небольшое имение и деревню Захаркино вместе с ее крепостными обитателями.
Путем несложных «физиогномических», как в то время говорили, наблюдений и совпадения фамилии я предположил, что поручик – мой далекий предок. Так сложились обстоятельства, что мы с ним сдружились. Чтобы как-то легализоваться в том времени, мне оказалась необходима помощь, и мне пришлось ему открыться. Сначала предок не поверил невероятному рассказу, но материальные подтверждения моего необычного происхождения, такие, как газовая зажигалка и аудиоплеер, его убедили.
– Александр Иванович, я действительно тот самый потомок, о котором вам говорили. Вы же, скорее всего, мой прапрадедушка и старше меня всего лет на сто двадцать. Однако, лично вас это ровно ни к чему не обязывает. Хотя родство у нас, судя по всему, прямое, но достаточно дальнее… И, если, как вы сказали, я сыграл роль, так не только для вас, но и для себя. Да и роль не очень сложную – помог Антону преодолеть робость и завоевать сердце нашей общей прабабки, очень милой, могу вас уверить, девушки…
– Однако, вы сделали и еще кое-что для нашей семьи… – начал говорить генерал и замолчал.
– Было дело. Помнится, я еще предупредил Антона Ивановича о предстоящей в 1812 году Отечественной войне и посоветовал в нее не влезать, но он, судя по орденам на портрете, меня не послушался и в войне участвовал. Больше ничего героического я за собой не припоминаю.
– Вы так считаете? – спросил хозяин и посмотрел мне прямо в глаза. – А не оставляли вы Антону Ивановичу какие-нибудь деньги?..
– А, вот вы о чем. Действительно, мне в руки попали кое-какие суммы, по тем временам значительные, которые я дал прабабушке Анне Семеновне на обзаведение хозяйством. У них ведь, кроме небольшого имения «Захаркино», больше ничего не было. Да, еще оставил на имя Антона Ивановича доверенность на получение денег со своих должников. Но долги были небольшие – тысяч десять или около того.
Генерал внимательно слушал меня, стараясь, чтобы лицо его оставалось непроницаемым. Когда я замолчал, спросил почти вкрадчиво:
– Еще раз, Алексей Григорьевич, простите мою навязчивость, но не передавали ли вы моему прадеду какие-нибудь вещи из своего времени, что-нибудь необычное?
Я задумался, пытаясь понять, что генерал может иметь в виду. Речь, по-видимому, шла о каких-то мелочах, оставленных мной у предка.
– Пожалуй. Ему очень нравились газовые зажигалки, он ими пугал знакомых, и еще у него остался плеер, это такая черная коробочка с катушками внутри, ну, это вроде как музыкальная шкатулка моего времени.
Мои слова он слушал с таким вниманием, будто я говорил невесть что интересное. Потом просиял и даже смахнул слезу:
– Благодарю вас, Алексей Григорьевич, теперь я полностью удовлетворен! – торжественно заявил генерал. – Я удостоверился, что вы именно тот человек, за которого себя выдаете, и о сношениях с которым я получил подробные инструкции. Мне выпала приятная обязанность сообщить вам приятную новость. Видите ли те деньги, про которые вы не оставили распоряжений, мой прадед Антон Иванович поместил в ценные бумаги открывшегося вскоре после Отечественной войны Государственного коммерческого банка. Позже уже мой дедушка перевел их в банк Лионский кредит.
Я слушал эти семейные притчи, не испытывая никакого волнения. Генерал, однако, не спешил сдаваться, он даже встал в позу, соответствующую важности момента.
– Любезный Алексей Григорьевич, я имею удовольствие сообщить вам, теперь ваше состояние исчисляется без малого восемьюстами тысячами рублей!
Известие о нежданных деньгах меня приятно удивило. Во всяком случае, теперь у меня было на что приодеться и поменять провонявшие затхлостью тряпки, в которые я был наряжен, на новое платье. Однако, я не бросился в восторге скакать по комнате, а просто уточнил:
– Думаю, что деньги в банк поместил не Антон Иванович, а прабабка, Антон Иванович в деньгах не разбирался, а вот Анна Семеновна, та действительно, в этом была дока.
Александра Ивановича мой спокойный тон несколько шокировал, и он не удержался спросить:
– Вы, что, совсем не рады получить такую значительную сумму?
Я удивленно на него посмотрел:
– А чему я, собственно, должен радоваться? Если только честности своих предков. А как, кстати, эти деньги сохранились, неужели Анна Семеновна положила их в банк на мое имя?!
– Нет, что вы, все состояние переходило к старшему в семье сыну с наказом ждать вашего появления. Этим, собственно, и объясняется мое первоначальное недоверие. Кто-нибудь мог случайно узнать нашу легенду и воспользоваться ситуацией… Должен вам сказать, что меня теперь смущает ваше равнодушие…
– Александр Иванович, дорогой, я понимаю, восемьсот тысяч рублей – очень большая сумма, но они ведь существуют не в моем времени, а в вашем, поэтому для меня в значительной степени нереальны…
Генерал задумался и, кажется, понял, что я имею в виду. Надеюсь, это его немного утешило. Я же в предверии будущего богатства попросил:
– Вы меня простите, Александр Иванович, за низменность желаний, но не распорядитесь ли вы, чтобы меня накормили нормальным завтраком, а то у меня с утра, кроме куска хлеба, во рту маковой росинки не было. Да и вообще, я в последние дни был ограничен в пище. А с деньгами давайте потом разберемся, лежали они себе сто лет в банке, пусть еще полежат.
– Конечно, конечно, я сейчас распоряжусь, – спохватился хозяин.
Уклад дома действительного статского советника Александра Ивановича Крылова значительно отличался от стиля жизни его предков.
Заведен он был на европейский манер и велся вполне рационально, без разносолов и безрассудного хлебосольства. С утра хозяин и домочадцы пили вместо рассола и водки кофей со сливками и закусывали его сухими гренками, а не пирогами с осетриной. Это я понял вскоре после распоряжения генерала накормить меня.
Меня проводили в малую гостиную и там накормили скудным, по старым меркам, завтраком. За столом прислуживала пожилая горничная, которая отнеслась ко мне без должного, на мой взгляд, почтения, как к бедному родственнику хозяев. Есть под ее неодобрительными взглядами было неловко, но голод не тетка, и я поглощал пищу, стараясь не обращать на нее внимания. Еды она принесла мало, и мне пришлось несколько раз гонять ее на кухню за добавками. После третьего похода за кофе и гренками строгая женщина окончательно потеряла ко мне уважение и начала подпускать шпильки с намеками на мой странный костюм и бестактный аппетит.
В другое время и при ином душевном состоянии я не преминул бы разыграть этот лакейский снобизм: уничижительно оценивая меня, она не забывала подчеркнуть значимость своего хозяина, неоднократно называя «Его высокопревосходительством», хотя чин Александра Ивановича был всего лишь четвертого класса, что соответствовало первому генеральскому званию – генерал-майора.
Однако, в тот момент мне было не до розыгрышей и надутых дур. Поглощая гренки, я пытался понять, как так получается, что второй раз, попадая в прошлое, я сталкиваюсь со своими родственниками. У меня уже было достаточно опыта, чтобы понимать, что простых совпадений в таких случаях не бывает. Получается, что я все делаю вроде бы по своей воле, а в итоге выходит, что события сами собой вписываются в какой-то непонятный, сложный сценарий, в котором мне отведена роль статиста. Мысли такого рода приходили мне в голову не в первый раз, но динамика событий и недостаток информации не давали до конца разобраться в происходящем.
– Еще заказать изволите, или хватит с вас обжираться? – вкрадчивым голосом поинтересовалась горничная, когда я допил третью чашку кофе.
– Спасибо, милая, пока достаточно, – вежливо поблагодарил я, – можете убрать посуду и передайте Александру Ивановичу, что я хочу его видеть.
От такой наглости у женщины округлились глаза и задеревенели щеки. Для непонятливых могу объяснить, что «хотеть», согласно лакейскому этикету, могут только вышестоящие, а никак не подозрительные, голодные оборванцы непонятного социального статуса.
– Как изволите! – с нажимом, вероятно, имеющим кучу неизвестных мне уничижительных оттенков, произнесла блюстительница лакейских нравов и выскочила из комнаты.
Отмщенный, я закурил хозяйскую сигару и вальяжно расположился на диване, ожидая развития событий. Минут через пять горничная вернулась и с милой, застенчивой улыбкой пригласила меня пройти в кабинет хозяина. Я не стал чиниться и отправился вслед за подобревшей теткой.
Внутреннее убранство дома было сродни наружному: прилично, но без изысков и излишеств. Видно было, что мои предки люди не бедные, но и не нувориши. Кабинет хозяина, куда мы пришли, был вполне в духе своего времени, с дубовыми шкафами, набитыми книгами, большим письменным столом, украшенным бронзовым письменным прибором, «покойными креслами» и здоровенным кожаным диваном. Кроме Александра Ивановича в кабинете была еще приятной полноты женщина с расстроенным лицом, как я догадался, хозяйка.
Войдя, я молча поклонился, исподволь рассматривая присутствующих и обстановку. Пока я завтракал, генерал переменил демократический костюм на полуофициальный сюртук, женщина же была одета по-домашнему в теплое байковое платье с закрытым горлом. Пока мы рассматривали друг друга, горничная тихонько вышла, прикрыв за собой дверь.
– Соня, – обратился к жене генерал, – позволь представить тебе Алексея Григорьевича, нашего, как бы это сказать, потомка. Алексей Григорьевич, это моя супруга, а ваша, как бы это сказать… Софья Аркадьевна…
Хозяйка затравленно посмотрела на меня, не зная, как вести себя в подобной ситуации, и, не найдя ничего лучшего, указала на кресло:
– Извольте садиться, – после чего первой села сама.
Я уже привык к подобным ситуациям и не волновался, но предки заметно нервничали, не зная, как отнестись к такому неожиданному событию.
– Как изволите себя чувствовать? – фальшивым голосом спросила Софья Аркадьевна, скорее всего только для того, чтобы нарушить молчание.
– Спасибо, отлично, – ответил я. – Надеюсь, вы тоже пребываете в добром здравии?
– Да, пожалуй… – не очень уверенно ответила она.
Ситуация была пикантная, особенно для относительно молодой женщины – видеть перед собой своего далекого потомка во взрослом состоянии. Впрочем, думаю, благодаря фантастичности происходящего, она этого в тот момент не осознавала.
– А вы правда мой… наш… Алекс мне рассказывал… – начала говорить хозяйка и замолчала.
Я пришел ей на помощь:
– Поверьте, Софья Аркадьевна, в этом нет ничего чудесного, это что-то вроде переселения душ, только вместе с телом. Как это происходит, я и сам не знаю, но наука в мое время достигла многого, и это одно из ее чудес.
– Но все-таки, для меня это очень странно…
– Я вас понимаю, но думаю, что вы уже привыкли к электричеству, телефону и не считаете эти полезные изобретения чудом, хотя и не знаете, почему они действуют.
Софья Аркадьевна задумалась, а потом, просветлев лицом, подтвердила мою трактовку неизведанного:
– Действительно, и паровоз, и фотография, и фонограф…
– Абсолютно справедливо. Так вот, мое появление здесь – тоже одно из непонятных чудес науки.
– Это, правда, похоже на чудо, думаю, когда я расскажу своим знакомым, что встретилась с собственным правнуком, мне никто не поверит…
– Об этом, Софи, никому нельзя говорить, тем более твоим приятельницам, – вмешался в разговор Александр Иванович. – Эта наша семейная тайна.
– Но мне-то вы расскажете, как живут в будущем? Это так любопытно.
– Расскажу, – пообещал я, – как сумею… Однако, сразу же начать рассказ мне не удалось, в комнату вошла моя давешняя революционная подружка.
– Простите, я не знала, что вы здесь, – сказала она. – Я ищу рара…
– Вы, кажется, уже встречались, – светски непринужденно произнес Александр Иванович. – Наташа, это наш гость Алексей Григорьевич…
– Да? – излишне горячо откликнулась эмансипированная дочь. – Я знаю этого господина как Василия Терентьевича.
– Тимофеевича, – поправил я девушку. – Извините за невольный обман, мне пришлось воспользоваться чужими документами…
Революционерку такое признание, кажется, обрадовало. У нее появился «коллега» по правонарушениям, и на меня она взглянула мягче, чем раньше. Генерал же, смущенно откашлявшись, продолжил представлять меня дочери:
– Наташа, мы с maman не хотели тебя волновать, но дело в том, что Алексей Григорьевич – наш близкий родственник.
– Очень любопытно, – резко откликнулась агрессивная барышня, впрочем, безо всякого интереса в голосе. – И кем же он нам приходится?
– Вам, скорее всего, я прихожусь двоюродным правнуком, – по возможности вежливо ответил я. Меня начинала раздражать эта непокорная девица.
– Кем? – только и сумела переспросить Наталья Александровна, вытаращив на меня глаза.
– Дело в том, Наташа, – мягко вмешался чадотерпимый отец, – что Алексей Григорьевич прибыл к нам из будущего. Мы еще не выяснили степени родства, но он, скорее всего, прямой потомок Миши или Саши.
– Кого, кого?
– Да, mon cher, он правнук кого-то из твоих братьев. Судя по фамилии Алексея Григорьевича, он наш потомок по мужской линии…
– Но ведь Миша и Саша еще совсем дети! – удивилась девушка.
– Простите, Наталья Александровна, если не секрет, в каком году вы родились? – спросил я.
– Никакого секрета здесь нет, я не кисейная барышня, чтобы скрывать свой возраст, мне уже двадцать два года.
– Значит, вы родились в 1878 году, а я ста тридцатью с лишним годами позже, так что вы на много лет старше меня. За это время, я думаю, и Саша, и Миша успели повзрослеть.
– Рара, а вы уверены, что этот человек в своем уме и говорит правду? – не глядя на меня, сердито спросила Наталья Александровна.
– Натали, как ты можешь, что за моветон! – вмешалась Софья Аркадьевна. – Рара всегда уверен в том, что говорит!
– Да, Наташа, мы с Алексеем Григорьевичем объяснились и вполне удовлетворены друг другом. О том, что Алексей Григорьевич… существует и может навестить нас, я узнал еще от своего деда.
– Но, рара, вы никогда ничего подобного не рассказывали, я не представляю…
– К тому же тебе следует знать, – перебил дочь Александр Иванович, – что это наше имение куплено моим прадедом на деньги, полученные им от Алексея Григорьевича, так что он здесь у нас не столько гость, сколько хозяин.
– Это правда, Василий, извините, Алексей Григорьевич? Значит, вы не филер?
– Нет, я не филер.
– Извините, рара, можно, я еще спрошу? Алексей Григорьевич, если вы гость из будущего, ответьте, революция в России будет?
– Будет, – подтвердил я.
– Она победит, или ее зальют кровью невинных?!
– Натали, как ты можешь такое спрашивать! – опять вмешалась в разговор бдительная Софья Аркадьевна.
– Победит, – успокоил я революционерку, – и очень скоро, ровно через семнадцать лет.
Родители смутились и с вопросительной тревогой посмотрели на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю серьезно. Только дочь поверила мне с первого слова.
– Ура! – закричала она. – Я знала, я предчувствовала! Сбудутся вековые чаянья народа! «Оковы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа, и братья меч вам отдадут!»
Я ее радости не разделил:
– Возможно, – продолжил я, – только лично вам я бы посоветовал к этому времени уехать из России.
– Почему?
– Потому что иначе вас расстреляют, как дворянку и дочь генерала. Как и всех ваших близких.
– Но позвольте, за что? – удивленно спросил Александр Иванович.
– За то, что вы пили народную кровь.
– Но я не пил ничьей крови, – запротестовал Александр Иванович, – напротив, всеми силами служил Отечеству! А Наташа, к тому же, увлечена этой глупой революционной борьбой!
– По мнению революционеров, вы служите не Отечеству, а кровавому царскому режиму, а Наталья Александровна, сколько я могу судить, революционерка-народница. Победит же другая революционная партия, которая уничтожит сначала всех конкурентов, а потом и своих активных членов.
– А народ, народ будет счастлив? – дрогнувшим голосом спросила Наталья.
– Да, будет, но не весь народ, а та его часть, которая не погибнет во время гражданской войны, не умрет от голода, выживет в лагерях, то есть на каторге. Лагеря – это будет такой вид каторжных работ для миллионов революционных рабов, – пояснил я ожидающие их перспективы.
– Значит, все-таки кто-то станет счастлив, – упрямо сказала революционерка.
– Да, те, кто научится беззаветно и преданно любить ставших вельможами бывших революционеров, эта часть народа будет счастлива.
– Но то, что вы говорите, совершенно немыслимо! – твердо сказал действительный статский советник. – В России такое просто невозможно.
– Ну, почему же, – хладнокровно парировал я. – У нас, к сожалению, возможно все. Позвольте привести вам простой пример из жизни?
– Извольте.
– Наталья Александровна, как вы попали к Еремею?
– Мы с ним немного знакомы, – недоумевая, к чему я клоню, ответила девушка. – Он у нас здесь бывал, и когда я решила посвятить себя просвещению и уйти в народ, я обратилась к нему с просьбой об убежище.
– Бесплатно?
– Нет, конечно, я ему заплатила за постой и еду.
– А, вы, Александр Иванович, от кого узнали, где искать дочь?
– Да-с, – смутился генерал, – от того же Еремея и тоже не даром…
– Вот и представьте, что этот Еремей после победы революции, как представитель народа, станет губернатором, что он предпримет?
– Как это возможно? – запротестовал Александр Иванович. – Он едва знает грамоту!
– Да, но когда падет царский режим и с ним все старое чиновничество, кто встанет на ваши места? Наиболее безнравственные и предприимчивые люди, вроде этого вашего слуги двух господ.
– Но ведь существуют же какие-то принципы! Как может существовать государство без правильного управления? Существуют определенные правила и законы…
– Думаю, что не для Еремея, – перебил я. – Они для него непонятная барская химера. Вот вы где служите?
– Я служу по министерству финансов, то есть служил. Я сейчас в бессрочном отпуске… по… по выяснении некоторых порочащих меня фактов, – не очень уверенно ответил хозяин.
– Вы под следствием? – самостоятельно догадался я.
– Не то, что бы под следствием, – неохотно ответил генерал, – но по моему поводу проводится расследование.
– Вас обвиняют в воровстве? – прямо спросил я.
Софья Аркадьевна вспыхнула и попыталась что-то сказать, но муж жестом ее остановил и ответил:
– Да, меня обвиняют в финансовых злоупотреблениях.
– Теперь позвольте мне это прокомментировать. То, что вы не присвоили себе мои деньги, о которых, кроме вас, никто не знал…
– Алекс, о каких деньгах идет речь? – вмешалась в разговор Софья Аркадьевна.
– О довольно больших, – ответил я за генерала и продолжил. – К тому же, если оценить обстановку вашего дома, можно предположить, что вы не очень богатый человек, следовательно, обвинения против вас, мягко говоря, надуманные.
– Алекс стал жертвой интриг, – опять не удержалась Софья Аркадьевна, а сама жертва только согласно кивнула.
– Интриг какого рода? – уточнил я. – К вам кто-то испытывает личную неприязнь?
– Я помешал незаконному перемещению больших сумм в связи с войной в Китае.
– И вас тогда подставили?
– Что со мной сделали? – не понял Александр Иванович.
– Подставили, – повторил я. – Так в наше время говорят о фабрикации ложных обвинений против неугодного человека.
– Очень точное и образное выражение, – похвалил генерал. – Действительно, меня, как вы говорите, подставили.
– Так вот, теперь возникает вопрос, кто более успешен и защищен: интриган, который вас «подставил», или вы. И чьи интересы вы своей принципиальностью ущемили. Император Николай, сколько я помню из истории, правитель плохой, он подвержен влиянию свиты и близких людей. Поэтому как ему ваше дело преподнесут, так он его и решит.
– А у вас в будущем все, конечно, по-другому?! – не найдя, как защитить своего царя, бросился в нападение Александр Иванович.
– Увы, нет. К сожалению, у нас все еще хуже, чем у вас. В мое время к большой власти приходят исключительно жулики и интриганы.
– Вы так в этом уверены? – не поверил он.
– Почти наверняка, судя по тому, что делается у нас в стране. Те, кто у власти, воруют практически все, а тех, кто не хочет или не может, подставляют и убирают. Могу вас научить еще одному яркому, образному слову: «откат». Это когда вы что-то по службе разрешаете только после того, как лично вам возвращают часть казенных средств. То есть вам их «откатывают» назад.
– Но это же прямое воровство и казнокрадство!
– Вот за противодействие этому вас и отстранили от службы.
– То, что случилось со мной, единичный и редкий случай, в котором, я надеюсь, министр финансов справедливо разберется. То же, что вы говорите о казнокрадстве, чудовищно!
– Блажен, кто верует… А все это результат святой деятельности Натальи Александровны и интриг вашего обидчика. Одни воруют, другие раскачивают государственность, а чубы трещат у всех, кто не имеет ни к борьбе, ни к воровству никакого отношения.
– Выходит, в будущем нас ждет только плохое?
– Почему же, люди живут, как и жили, во все времена: приспосабливаются, ловчат, мошенничают, работают, любят, ненавидят, растят детей. К тому же техника значительно облегчает существование и делает жизнь более комфортабельной. В наше время в Америку на аэроплане можно долететь за несколько часов, у многих людей есть собственные автомобили, на которых можно ездить со скоростью сто, а то и двести верст в час…
– Извините, я не понял, на чем можно долететь до Америки? – спросил Александр Иванович.
– А разве вы еще не знаете про аэропланы (то, что слово «самолет» появилось значительно позже, я помнил)? Вы слышали о летательном снаряде адмирала Можайского? О летательном аппарате братьев Райт?
– Можайского я знал лично, но он уже умер. Хотя, действительно, что-то о его снаряде в свое время писали в газетах, а что это за братья? Как вы их назвали, Рай?
– Райт. Это двое американцев, которые первыми сумели поднять в воздух летательный аппарат тяжелее воздуха, его назовут аэропланом. Я думал, что они уже прославились.
– А что в этом удивительного? На воздушных шарах, аэростатах и дирижаблях летают уже лет пятьдесят.
– Аэроплан нечто другое, он, как я сказал, тяжелее воздуха и летает не за счет легких газов, а при помощи двигателя, пропеллеров и крыльев. Так вот за сто лет эти летательные аппараты так усовершенствовали, что на них одновременно может лететь несколько сот человек.
– Что вы говорите! – воскликнула Софья Аркадьевна. – И в Петербург они летают или только в Америку?
– Везде летают, от Москвы до Петербурга аэроплан летит около часа, а до Парижа часа три. Я же говорил, что техника значительно облегчила людям жизнь. В наше время в больших города больше нет дров и печей, жилища обогреваются горячей водой или электричеством, почти везде на земле есть электрический свет, и у нас появилась масса всяких удобств. Жаль только, что от этого всего этого у людей не прибавилось счастья.
– А народ, каков в ваше время народ, – опять взялась за свое революционерка. – Ну, те люди, что выжили после войн.
– Народ как народ, «ленивый и равнодушный», как и во времена Пушкина. А вот грамоте бывшие революционеры научили всех. Тут мечта Натальи Александровны полностью сбылась. До последних лет у нас для всех детей было обязательным среднее десятилетнее образование.
– А теперь не обязательно? – тут же спросил генерал.
– Сейчас в России ничего не обязательно, у нас, наконец, победила контрреволюция, бывшие товарищи стали новыми господами, и настали новые смутные времена. Правда, без былой большой крови и эпидемий.
– Да, – задумчиво сказал Александр Иванович, – все, что вы говорите, так чудовищно и непонятно, что я даже не могу представить эту вашу новую Россию.
