Серия «Главный триллер года»

Iliana Xander

LOVE, MOM

Перевод с английского И. Голыбиной

Пролог

Я никогда никого не била. Но сейчас мне хочется заехать кулаком в лицо, смотрящее на меня с первой полосы национальной газеты. С ее фотографии – с красной помадой и длинными черными волосами. В прекрасное лицо чудовища.

Какая ложь…

Холодная улыбка дразнит меня с газетной страницы. Руки дрожат. Мне хочется вырвать снимок из газеты и стереть из своей памяти.

Она получила по заслугам.

Она заслуживала смерти.

Жаль, что это не произошло раньше.

Часть I

1

Маккензи

Вряд ли вы когда-нибудь видели такие похоронные службы – чтоб никто и слезинки не пролил.

Служба в память моей матери – величайшее шоу года, а может, и всей ее жизни.

Но толпа фанатов у стен Сент-Джордж-Мемориал этого не знает. Они думают, что собрались по собственной воле. Конечно, им же не сказали, сколько денег вкачано в рекламу, инфлюенсеров, колонки светских сплетен и каналы книжных блогеров.

Со смерти матери ее книги опять на вершинах всех чартов.

Смотри-ка, мам! Тебя нет, а денежки идут.

Газеты на прошлой неделе как с цепи сорвались, сыпля дичайшими теориями.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ Е.В. РАНШ

НА ПИКЕ КАРЬЕРЫ:

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ…

Вот почему у задней стены стоит тот дядька – средних лет, с дурацкими усами, в костюме с галстуком.

– Это закрытое мероприятие. Пожалуйста, уйдите, коротко просит его бабуля полушепотом.

Как только он отходит, улыбка на ее лице гаснет.

Не надо быть особенно наблюдательным, чтобы заметить у него под пиджаком кобуру: он детектив. Явился к нам домой два дня назад. Я открыла дверь, и он начал расспрашивать про маму, пока бабуля не слетела по лестнице, словно разъяренная наседка.

– Маккензи, оставь нас, пожалуйста, – скомандовала она, закрыв меня собой. Когда я нырнула за угол, бабуля сухо обратилась к детективу: – Как не стыдно! Вы допрашиваете ребенка, который только что потерял мать!

И вот его снова заставляют уйти.

Газеты и блогеры выдвигали массу безумных предположений насчет смерти моей мамы. Правда – по крайней мере, с точки зрения следователей – куда банальней: она поскользнулась, упала и разбила голову о камень во время ежедневной утренней прогулки по лесу возле нашего дома.

Они называют это несчастным случаем. В маминых бестселлерах такое происходит сплошь и рядом.

Не поймите меня неправильно – некоторые наверняка искренне скорбят. Скажем, та стерва, Лайма Рот, которая сейчас болтает с издателем, как на обычном совещании, – она уж точно. Лайма была агентом моей матери больше двадцати лет. Теперь ей придется забыть о новых книгах, выход которых они уже спланировали. Хотя я не сомневаюсь: она еще наживется на специальных изданиях, цветных обрезах, книжных боксах и всяком таком. В ближайшее время источник вряд ли иссякнет.

Мы кремировали маму несколько дней назад на частной церемонии, где было не больше дюжины человек. Но и там никто не плакал.

Эта служба – исключительно для рекламы. «Для друзей», как они говорят. Дань уважения. Уважение, конечно, всегда было у матери в списке приоритетов, но друзья? Не думаю, что они у нее имелись, хотя, если судить по медоточивым речам, которые я слушаю вот уже часа два, мы хороним чуть ли не Шекспира.

Улицы возле здания запружены народом, но в самом похоронном зале до странности тихо и перешептывания эхом отдаются от стен.

В одном конце стоит гигантский портрет мамы в кружевной блузке со стоячим воротником на фоне красных роз. Под ним написано «Е.В. Ранги». Шустрый фотограф, нанятый издательством, щелкает его под разными ракурсами, подзывая самого издателя, агентов и отца. Меня он тоже звал попозировать, но я отказалась.

К черту их.

В другом конце зала снимок мамы в ее кабинете. Она при макияже и с укладкой, но выглядит какой-то сонной на фоне книжного стеллажа. Под неформальным портретом ее настоящее имя – Элизабет Каспер. Эта версия ее – для других источников вроде местных газет, церкви, в которую ходит бабуля, и благотворительных фондов, куда мама делала взносы.

Я предпочитаю стоять в уголке, подальше от этого спектакля, рядом с дедом, которому плевать – и так было всегда – на мою мать и на мой внешний вид.

А вот бабуле не плевать. Дома она попросила меня не красить губы моей обычной черной помадой и не рисовать толстые стрелки.

– И надень что-то уместное.

Я всегда ношу черное. Что может быть более уместным для похоронной службы? Как и стрелки, и черная помада, которой я все равно накрасилась.

Бабуля, конечно же, с ног до головы в «Диоре» и дорогущих украшениях. Она следит за тем, чтобы переброситься парой слов с каждым из присутствующих.

Отец в элегантном черном костюме. Выглядит сногсшибательно. Лицо, правда, мрачное, но причина, думается мне, в воздержании. Его родители живут в четырех часах езды, но по случаю похорон они остановились у нас дома. Бабуля караулит отца, чтобы он с самого утра не налегал на спиртное. Теперь, когда мамы не стало, в семье заправляет она.

Что касается меня, мне и хотелось бы заплакать, но я как будто еще не осознала случившееся до конца. Вроде как я грущу, но мне всегда казалось, что маме нет до меня особого дела. А в последние годы мы вообще стали почти чужими.

Мой лучший друг, ЭйДжей, говорит, что это отложенное горевание. А может, я просто бессердечная. Я попросила ЭйДжея не приходить, потому что не хочу, чтобы он видел, какой нелепой была моя жизнь практически столько, сколько я себя помню.

Мы увидимся с ним дома – там будут поминки для «узкого круга». Кейтеринг и прочее. Наверняка закончится вечеринкой, тем более что все называют это «прославлением жизни».

Я обвожу зал глазами и морщусь, видя, как знакомая фигура подходит к отцу и пожимает ему руку. Это декан университета, где я учусь. Закатываю глаза чуть ли не до затылка. Мама специально завела с ним знакомство. «Ради твоего будущего», – так она однажды сказала. Она даже прочитала лекцию в моем университете и пожертвовала приличную сумму. Не удивлюсь, если там поставят ее бюст.

Мамин психоаналитик тоже здесь. Двое ее редакторов. Три ассистентки. Наш семейный адвокат. Большинство ее «друзей» – просто люди, с которыми она работала.

Мне хочется заплакать, честное слово, хочется, но я не могу. Целую неделю после несчастного случая, пока я жила дома, а не в своей квартире-студии в городе, постоянно думала о ней, о нас, о нашей маленькой нелепой семейке. Мне грустно, но я не убита горем, как, наверное, должно быть.

Отец проверяет свой телефон и быстро направляется к двери. Я замечаю какого-то парня в бейсболке – он тоже разворачивается и выходит.

Похоже, сейчас подходящий момент сказать папе, что у меня болит голова и вообще, вот-вот случится нервный срыв – естественно, это ложь, – и сбежать домой. Эмоции и правда закипают у меня внутри, только непонятно, какие именно. Больше всего мне хочется оказаться подальше от этих людей.

Я выхожу в пустой коридорчик, ведущий к другому залу, и вижу, что в самом конце отец разговаривает с тем парнем. Делаю шаг в их сторону и вдруг улавливаю громкий шепот:

– Ты, мешок дерьма!

Чего?!

Отступаю в сторонку, прячусь за дверью; отсюда их не видно, зато слышно каждое слово.

– Не здесь, – шипит отец. – Как ты смеешь?

– Как я смею? Да у меня полное право тут быть.

– Убирайся. Сейчас же.

Мужчина в бейсболке цокает языком.

– Она ничего не заподозрила?

– Кто?

– Маккензи.

Сердце тяжело переваливается у меня в груди при звуке моего имени.

– Не смей упоминать мою дочь!

– О, так значит, нет? Отлично справляешься, малыш Бенни…

Малыш Бенни? Мой папа? Кто может так его называть?

– Я сказал, убирайся, – жарко шепчет отец. – Просто… уйди. Поговорим позже.

Мне хочется выглянуть в дверной проем, и я делаю шаг, но паркетный пол под ковром вдруг предательски скрипит. Скрипит!

Вот черт!

Я замираю на месте, как олень в свете фар. Слышу приглушенные шаги. Тут же в дверях появляется отец. Он видит меня и явно паникует.

– Что это было? – спрашиваю я его и выглядываю в коридорчик. Загадочного парня в бейсболке уже нет.

Отец трет лицо руками.

– Ничего.

– Ты с кем-то ругался?

– Нет, милая, мы просто болтали. – Из внутреннего кармана пиджака он вытаскивает заветную фляжку.

– Ты знаешь этого человека?

Отец нервно отхлебывает и медленно выдыхает.

– Никогда его раньше не видел.

Наглая ложь.

Он прячет фляжку обратно и подмигивает мне.

– Ты в порядке?

– Я тут больше не могу. Эти люди… – Не договорив, я закатываю глаза и киваю головой в сторону большого зала.

– Я знаю. Знаю. – Отец жмурится и щиплет себя за переносицу.

– А ты в порядке?

Отец с мамой не были идеальной парой. Особенно в последнее время. Ссорились чаще, чем обычно, и только их ссоры я и наблюдала, когда проводила с ними выходные, потому что последние два года снимала небольшую студию в городе, поближе к университету.

Отец делает громкий вдох, потом медленно выдыхает сквозь надутые губы. Изображает улыбку.

– Да, милая. – Он мягко похлопывает меня по плечу. – Все будет хорошо. Можешь уйти, если хочешь.

– Увидимся дома, – говорю я и направляюсь к заднему выходу.

Главное представление начнется позже, на улице, когда гости станут выходить. Фанаты со всех уголков страны – единственные, кто и правда скорбит. Издательский дом предусмотрительно привлек свою пиар-команду к «управлению мероприятием». Да, именно так они это называют. Группа наемных актеров должна устроить беспорядки; они будут выкрикивать разные оскорбления и рвать мамины портреты – мол, Е.В. Ранш была настоящим демоном. Потому что, видите ли, плохого пиара не бывает. Я это знаю, ведь меня заранее предупредили. Сразу после того, как я подписала договор о неразглашении. Выходка, спланированная пиарщиками издательства, должна повысить продажи до небес.

Мне совершенно точно не хочется выходить через главные двери – прямиком в лапы папарацци и безумных фанатов. Выдыхаю с облегчением, когда вижу, что у заднего входа и на парковке никого нет. По дороге к машине у меня звонит телефон.

– Слава богу, – восклицаю в трубку, – я на свободе!

– Держись, Снарки, все почти закончилось. – Голос Эй-Джея бальзамом льется в уши.

– Ты же придешь, да?

– Уже в пути. Может, доберусь раньше тебя.

– Наверняка у ворот торчат папарацци. Будь осторожен. – Я отпираю водительскую дверцу, собираясь сесть за руль. – Там будет настоящее… погоди-ка.

На сиденье лежит конверт. Я, недоуменно нахмурившись, поднимаю его.

– ЭйДжей, не вешай трубку. – Переключаю телефон на громкую связь, сажусь за руль и разглядываю конверт. – Какого черта…

– С тобой все хорошо? – спрашивает он.

– Не уверена, – отвечаю я, и мое сердце едва не выскакивает из груди, когда я читаю на конверте:

От фаната № 1. ХОХО

Читать фрагменты других книг