Страницаиз4
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
© Иртенина Н., 2021
© Оформление ООО «Вольный Странник», 2021
В скоро грядущих страшных потрясениях жизни
многие из нас принесут кровавые жертвы:
одни во искупление своих грехов,
другие будут убиты, перерезаны,
задушены как жертвы за родину.
Но все же многие уцелеют, жизнь не прекратится.
И обреченные, быть может, на смерть,
приговоренные к казни, грядущим после нас потомкам
мы самой нашей гибелью оставляем ныне урок —
не пренебрегать Божественным законом,
имеющим высшую обязательность для совести,
не уповать слишком много
на красивые человеческие слова и фразы…
Надо спрашивать теперь не о том, кто виноват
в том, что происходит, а о том, кто не виноват…
Отрезвление будет тогда, когда
подобно благоразумному разбойнику скажем:
мы осуждены справедливо, потому что
достойное по делам нашим приняли.
Человек в шинели, с вещевым мешком за спиной шагал от вокзальной площади. В ночном безмолвии улиц оглушительно бухали по мостовой сапоги. Москва была полумертва. Город затаился, будто в укрытии. Только одни его обитатели хоронились за стенами, а другие ждали в засаде.
За весь путь лишь раз попалось слабо освещенное окно, плотно зашторенное. Ни единого горящего фонаря. Экономия электричества. Его поезд был последним, солдаты охраны проворно выдавили приехавших и прочий вокзальный люд из здания, кого-то вытолкали прикладами винтовок. Новый революционный обычай – ночью на вокзалах находиться запрещено. Редких извозчиков с площади вмиг разобрали. Трамвай будет только утром. Остальные, обвесившись узлами и чемоданами, второпях разбредались на своих двоих – кто куда. Внутри Садового кольца попутчиков у молодого человека не осталось.
Московских адресов у него не было. В гостиницу ночью тоже не вселишься – заперты. От соседа в поезде удалось узнать лишь, что на Никитской, у бульвара, есть хорошая столовая, самая дешевая из приличных, бывшая кофейня.
Апрельский сырой воздух холодил лицо, и спать не хотелось. Молодой человек был возбужден – все-таки Москва. Однако нужно где-то устроиться на ночлег. Патрулям в такое время лучше не попадаться – могут и сразу пристрелить, только потом станут разбираться с документами. Или не станут. А документ у него хороший, самый что ни на есть верный. Даже имя в нем свое, не чужое. Иван Егорович Востросаблин, красногвардеец.
Вот, кажется, и патруль. Из переулка впереди донесся гулкий грохот шагов. Человек пять. Кого-то они уже прихватили.
– Иди, иди, папаша, не оглядывайся!
Приложением был крепкий мат.
– Это безобразие, граждане! Если я арестован, будьте любезны довезти меня до тюрьмы на моторе! И нельзя ли без сквернословия? – Возмущенный голос принадлежал, несомненно, старому интеллигенту.
– Да ты не скандаль, папаша, будет тебе и мотор, и козырной туз в придачу…
– Я, безусловно, буду жаловаться на это грабительство! Мои заслуги перед революцией известны товарищу Луна…
Револьверный выстрел не дал прозвучать фамилии осведомленного товарища. Вслед за тем раздался второй.
– У, сволочь барская! От добра распух, а делиться не хотел… Гордый!
– Да вся эта контра!.. Пинжак кабысь замарался, Петруха. Надо было в затылок.
– Ничо, и так сторгуется.
Востросаблин прижался к стене здания. Сапоги снова застучали по мостовой, приближаясь. Ущербная луна, висевшая прямо над улицей, очертила фигуры четверых. Трое были солдаты, один в матросском бушлате и бескозырке. У всех оттопырены карманы, в руках белые узлы из простыней. У матроса за спиной чемодан на веревочной лямке.
Из переулка они повернули налево и быстро скрылись. На соседней улочке взрыкнул мотор. Напряжение отпустило Ивана, он заглянул в переулок. В темноте на проезжей части белел мертвец, раздетый до исподнего. Востросаблин рассмотрел его, подойдя. Бородка клином, треснувшие очки. Он догадался: старика взяли при обыске квартиры где-то неподалеку. Не кипятился бы – возможно, остался б жив. Да не всякий сумеет смолчать, видя, как собственное имущество переходит в руки и карманы бойцов революционной гвардии.
Востросаблин перешагнул через труп и почти побежал по переулку. Он не знал, где находится, и двигался, повинуясь чутью. Несколько раз свернул. Где-то близко должны быть бульвары.
Да вот и оно, Бульварное кольцо. Лунный свет озарял вывеску на трехэтажном доме: «Чистопрудный б-ръ, вл. 2. Станция Московскаго почтамта». Иван, не раздумывая, пошел прямо. Справа через мостовую тянули свои голые руки к небу еще не оперившиеся листвой деревья. С версту он прошел по кольцу без приключений. Даже не стал прятаться от грузовика, проползшего по другой стороне улицы на умирающем движке. Только взвизгнувшая и пронзительно затарахтевшая мотоциклетка заставила вздрогнуть от неожиданности.
Меньше всего такая Москва была похожа на столицу великой России. Какой-нибудь ошалевший от войны и передряг Житомир, только раз в пятнадцать поболее. Да и великой России больше нет. Истаскалась, окривела от вранья и блудливых словес. Исторговалась с немцами и союзниками, ничего не выгадала и осталась у разбитого корыта.
От стены в трех шагах впереди отделилась тень.
– Стой, дядя, не спеши. Поговорим?
Чиркнула спичка, осветила худое острое лицо. Зажгла папиросу в зубах.
– Что надо?
Востросаблин неприметно опустил руку в карман. И тут же ощутил кожей прикосновение лезвия к шее сзади, над воротом шинели.
– Грабли в стороны распахни.
Иван неторопливо поднял руки. Бандит обшарил карманы и выудил миниатюрный трофейный браунинг, помещавшийся на ладони.
– Теперь сымай мешок, шинельку, скидывай сапоги.
– Ладно, – нехотя согласился Востросаблин, – обскакали вы меня, парнишки. Только ножик-то отодвинь малость, не дай Бог заденешь.
– Ежели с нами полюбовно, чего ж не потрафить. – Из глотки ухмыльнувшегося бандита пахнуло перегаром.
Иван аккуратно поставил наземь вещевой мешок. Снял ремень и портупею, кинул рядом.
– Ты латыш? – расстегивая пуговицы, спросил он переднего – парня лет семнадцати.
За спиной у того висела прикладом вверх винтовка. Так носили только в латышских частях.
– Я не русский и не латыш, дядя. У нас теперь интырнацинал.
Востросаблин освободил из рукава правую руку. Пока шинель болталась на одном плече, он завел руку за спину. Выстрел и истошный вой раздались почти одновременно. Бандит с ножом грянулся о тротуар. Иван наступил ему на руку и отобрал браунинг, прежде чем второй, выроня из зубов папиросу, успел схватиться за винтовку.
– А теперь ты не спеши. Винтовка-то не заряжена?
Парень, растерявшись, перехватил свое оружие как дубину. Но вдруг опустил руки, плаксиво заголосил:
– Не стреляйте, товарищ комиссар! Мы свои, пролетарские, за революцию…
– А-а, нога! Колено прострелил, волчара… – жалобно выл напарник.
– Какой я тебе комиссар? – Востросаблин махнул наганом: – Брось винтовку и отойди к стене. – Его перекривило: – Сколько я вас таких, гаденышей, во фронтовом тылу повидал… Ну чистая Одесса и гоп-стоп.
Приклад он разбил о камни тротуара, ствол погнул вторым ударом.
– Не убивайте, ваше… ваше благородие, – скулил бандит. – У меня мать-старуха…
Иван вдел руку в шинель, сунул наган за пояс. Браунинг уже лежал в кармане.
– Значит, как комиссар – так за революцию, а как благородие – старуху-мать пожалеть? Ну, верная тактика…
Он подхватил ремень с портупеей и мешок. Грабитель догадался, что убивать не будут, и рванул по темной улице вдоль домов. Отбежал шагов на тридцать, спрятался под аркой.
– Трефа, помоги!.. Ты куда, Трефа?! – вопил подстреленный.
Востросаблин, не оглядываясь, пошел своей дорогой. Вслед донеслось шипение:
– Ну погодь, падла офицерская, попадешься нам еще…
Начало Страстного бульвара он узнал по монастырской башне-колокольне. Ее шатровый верх с крестом остро, как пика, втыкался в небо, подсвеченное месяцем. На другой стороне площади на своем постаменте дремал стоя, как лошадь, первый поэт старорежимной России. Не узнать этот памятник, виденный на фотографиях, даже в полутьме было нельзя.
Скамейки на Тверском бульваре показались не столь привлекательны, как гранитный пьедестал в окружении толстых цепей. Востросаблин удобно устроился, опершись спиной о памятник, лицом к бульвару, под охраной Александра Сергеевича. Терпеливо, часа через два, дождался первых солнечных лучей и только тогда уронил голову на свой мешок. Лямки же крепко намотал на руку…
– Гражданин! Ты чего тут разлегся?
За плечо его крепко трясли. В уши ворвался резкий звон и визг металла. Востросаблин тер глаза, не желавшие просыпаться.
– А?.. Что за грохот?..
Он озирался и жадно рассматривал все, что было вокруг. Чугунные фонари с разбитыми стеклами. Некогда крашеные, ныне облезлые скамейки. Обнаженные кроны деревьев. Россыпи гниющего мусора. Красное полотнище поперек бульвара с надписью белой краской: «Да здравствует праздник трудящихся всего мира 1 Мая!». Извозчики на трусящих с ленцой лошаденках. Два прокатившие друг за другом грузовика, полные солдат и похожие на ежей из-за ощетинившихся винтовок.
– Трамвая, что ли, никогда не слышал?
Последними Иван оглядел патрульных с красными лентами на рукавах. Два солдата равнодушно грызли подсолнухи. Третий смотрел на него сверху вниз стальными глазами надзирателя.
– Документы, гражданин!
Востросаблин покопался на груди под шинелью, извлек сложенную бумагу.
– Та-ак… Сарапульский уком партии… Печать. Подпись комиссара… Е… Ка…
– Ефим Колчин, комиссар Летучего красногвардейского отряда в Елабуге.
– Сарапул, Елабуга… Названия какие-то… Все в порядке, товарищ. – Патрульный вернул удостоверение Ивану. – Ну и крепкий же у тебя сон! Позавидуешь.
– А что, Москва-красна стоит без сна? – широко улыбнулся Иван.
– При нашей-то работе… А ты с какой целью к нам, товарищ?
– Да понимаешь, браток, гниды контрреволюционные заедают. Приехал просить в центре помощи.
– Ну, добро. Удачи, товарищ!
Патруль затопал вдоль бульвара. Иван, сладко потянувшись во весь рост и размах, пересел на скамейку. Солнце светило прямо в глаза. Мимо Страстного монастыря снова прогромыхал трамвай, битком набитый людьми. На подножках открытых входов-выходов тоже висели пассажиры. При повороте трамвай замедлил ход, тотчас к нему прихватились еще несколько граждан. Двое запрыгнули на станину прицепа, а с задней площадки свисала уже целая человеческая гроздь. Востросаблин только головой покачал. Никогда не видел такого диковинного «виноградного» способа езды. Да и к трамваям доселе привыкнуть не мог – страшно гремучая штука.
Он занялся едой. Из мешка достал ломоть черного хлеба, развернул чистую тряпицу и уложил поверх ломтя толстый шмат сала. Запил завтрак водой из фляжки. Напоследок вынул из кармана гимнастерки помятый красный бант на булавке и подцепил к портупее на груди.
Утро было позднее, без четверти восемь. Людей на улице немного, и все куда-то спешат, бегут, едут. Одеты тепло – весна стылая-постылая. Иван перешел через Тверскую и встал перед розовой громадой монастырской башни. Звонарь на колокольне начал бить конец праздничной обедни. Из ворот под башней потек ручей богомольцев с ветками вербы в руках. «Сегодня ж Вербное!» – промелькнуло в уме. Востросаблин машинально поднял руку перекрестить лоб, но, вспомнив о чем-то, уронил. Позади на рельсах опять дребезжал трамвай. По голове ему чем-то чувствительно смазало, сорвало фуражку.
– Шапку сыми, рогатый!
Это дотянулся до него плешивый мужик, висевший на поручне в двери вагона. «Да я еще неженатый, чтоб рогам-то расти», – хотел возмутиться Иван. Но пока он ловил фуражку, брошенную далеко от рельсов, его обидчик успел ужом ввинтиться в спрессованную гущу пассажиров и исчез на площадке.
Востросаблину тоже захотелось прокатиться с ветерком. Он узнал у прохожих номер нужного маршрута, дождался трамвая и, приноровившись, вспрыгнул на подножку. Плотно обхватил поручень в перехлест с чужими руками. Вагон повернул, затем выехал на Большую Дмитровку. На остановках задавленный голос кондуктора из глубины салона объявлял названия, требовал плату за билеты. Выходящие пассажиры мотали Ивана, грубо пихались локтями и ногами. Вновь садящиеся пытались оторвать его и сбросить. Те и другие озлобленно ругались. Но он своего места не уступал и держался мертвой хваткой. Платить за билет, конечно, не стал.
На Охотном ряду он спрыгнул на ходу, потому что пропустил нужную остановку. Трамвай завернул к Большому театру. Востросаблин скорым шагом миновал площадь, где шумно колготился разнообразный московский и приезжий люд. Остановился перед узористыми краснокирпичными теремами Городской думы и Исторического музея. Дальше высилась кремлевская крепость, ее шатровые башни-сторо́жи с орлами. У Иверских ворот между теремами толпился народ.
Толпа была возбуждена. Наэлектризованный дух скандала Иван уловил тотчас. Кричали с разных сторон, выли бабы, кто-то отчаянно матерился, требуя разойтись.
– Не наседай!.. А ну раздайсь, граждане!.. Милиция разберется!..
Многие были без шапок, то тут, то там стояли на коленях. Крестились, плакали, иные рыдали. В несколько голосов молились нараспев: «Цари-ице моя преблага-а-а-я, надеждо моя Богоро-о-одице…»
– Владычице, заступи!.. Царице Небесная, не попусти!.. Матерь Божья, оборони!.. – истово клал земные поклоны кряжистый мужик, по виду из мастеровых.
Иверская часовня – первое место паломничества для всякого русского пришельца из иных городов и весей. Конечно, если он в Бога верует, а не на кочергу или звезду молится. Бывал тут с отцом и девятилетний Ванька Востросаблин, только что зачисленный в ученики вологодской гимназии и награжденный за это поездкой в Москву. Затеплили они тогда под чудотворной Иверской иконой Богоматери две самые большие свечи, а милостыни нищим раздали – Ваньке бы хватило месяц покупать леденцы.
Иверская часовня
Да и теперь, когда покидал родной дом, мать настояла, чтоб непременно поставил чудотворной толстую свечу и заказал молебен.
На стене ворот, над самым куполом часовни, была прибита красная холстина: «Религия есть опиум для народа!». Иван послушал скорбные разговоры. Толковали про ограбление. Ночью часовню вскрыли, пытались содрать с чтимого образа позолоченную ризу. Но риза грабителям не далась. Воры удоволились мелким подвесным золотом и серебром, что оставляли богомольники в благодарность за творимые чудеса.
У самой часовни ходили и стояли несколько милицейских. Бестолково покрикивали на верующих и, несмотря на озабоченный вид, явно не знали, что следует делать, как искать воров.
– Ты чего убиваешься, бабка? – спросил Востросаблин стонущую и горестно подвывающую пухлую бабу.
– Дак чудотворную ограбили, ироды, святое опохабили!
– Не тебя же ограбили.
Бабка прекратила стонать и недобро зыркнула на него:
– Иди, иди, куда шел, антихрист.
– Да я-то пойду, – не отставал Иван. – А у вас-то что творится? Тряпку над часовней видишь? Читать умеешь? «Религия опиум для народа». Разумеешь?
– Тьху на тебя, анчутка! – закрестилась старуха.
– А это, бабка, прямое дозволение ворам – приходи и грабь лавочку, где опиумом торгуют. Вот так. А ты воешь.
– Это куда ж ты загибаешь, солдатик? – всунулась меж ними другая баба, в цветастом платке, помоложе.
– А лестницу приставить да снять?
– Кто ж даст? За это и в Чеку заберут. Праздник у их, вишь ты. Первомай. Кремль в красные покрывала обряжают. Как покойников своих, тоже в красное.
– А ворам кто дал грабить? – наседал Иван на обеих баб. – Товарищ Троцкий мандат им выписал? Тут у вас без мандатов ночью на тот свет переселяют без причастия. Самому черту не поздоровится… Приходи ночью и сымай!
Женщины смотрели на него одинаково круглыми недоверчивыми глазами.
– А бант-то, бант… – потыкала пальцем на его грудь цветастая бабенка.
Иван развернулся и стал выбираться из толпы, которая все разбухала и плотнела. Про бант он забыл. Но бант был нужен, по крайности на первое время, пока не осмотрится, что да как, пока не поймет, как работает тут, в главной революционной кашеварке, охрана диктатуры пролетариата.
– А ведь прав парень, – догнал его басовитый мужской голос. – Осердилась на нас Владычица за похабную тряпку, ну и попустила разбойникам…
На стенах и башнях Кремля кипела работа. Сверху, между зубцами, и снизу, с приставных лестниц, тянули на веревках алые завесы, драпировали стягами в цвет крови. Заматывали башни в исписанный лозунгами кумач. Молодежь трудилась весело, споро, с матерком, жизнерадостно переругивалась и хохотала. Снизу за правильностью оформления нервно наблюдал человек в студенческой тужурке и засаленном картузе, перебирал в руках исчерканные эскизами листы бумаги.
– Товарищ художник, поглядите – теперь ровно?
– Митька, еще неси гвоздей!
– Держи крепше, чего зеваешь, так твою и распротак!..
Востросаблин с задранной головой остановился у Никольских ворот. Кумач уже прикрыл верх четверика башни. Из-под революционного савана выглядывали глубокие рытвины в кирпичной кладке. Дальше вниз все было словно изрыто оспой – изъедено орудийной октябрьской пальбой. По башням артиллерия работала прицельно. Никола Чудотворец на надвратной иконе был избит осколками снарядов и ружейными пулями, потерял левую руку. На месте одного из ангелов, стоявших по бокам иконы, остались сколотые кирпичи. Досмотреть Ивану не дали. Двое рабочих на деревянных лестницах размотали над образом сверток красной материи со словами «Да здравствует Интернационал!» и деловито, насвистывая, начали прибивать к краям киота.
Иван отправился дальше, к Спасским воротам. Попутно поглазел на недавно появившуюся братскую могилу бойцов революции под самой стеной. Длинный холм, уже покрывающийся травой, был обнесен колючей проволокой. Поверх лежали свежие хвойные венки. На проволоке висела жестяная табличка с выведенными стойкой краской словами: «Вы жертвою пали…»
Попасть внутрь Кремля он не надеялся. Новая власть превратила его в свою крепость, глухую и неприступную, куда пускают только по бумажкам с печатью и подписью коменданта, какого-то латыша. Если отойти подальше от стены, между обломанными ласточкиными хвостами кое-где можно увидеть дула пулеметов. За зубцами прохаживаются часовые.
Никольские ворота были заперты намертво, у Спасских же стояла охрана из четырех латышей. Они спрятали в кулаки папиросы и вытянулись, когда из-под свода башни выехал открытый автомобиль с пассажиром на заднем сиденье.
– Товарищи, смотрите, это же сам Троцкий! – восхищенно загомонила стена, облепленная флагами и юнцами в рабочих куртках.
– Ура, Лев Давыдович!
– Ура-а! – замахали картузами и кепками.
Востросаблин тоже узнал оригинал, знакомый по множеству портретов в газетах и агитлистовках. Наркомвоенмор, в фуражке на буйной шевелюре и с холодной улыбкой на губах, слегка поднял руку в черной перчатке, но головы не повернул. Авто переехало рельсы и повернуло к Москворецкому мосту. Подкативший трамвай остановился, пропуская его.
Лев Троцкий
Спасскую башню еще не успели разукрасить. Первозданно зияли выбоины от снарядов. Куранты с музыкальным боем, которые с восторгом слушал когда-то гимназист Ванька, погибли от прямого попадания.
– Проходи, ворона, чего встал? В цирке будешь рот разевать, – с латышским акцентом погнал его старший из охранников.
Востросаблин приветливо оскалился и помахал им. Делать на площади было больше нечего, и он отправился к набережной. У Беклемишевской башни советская артиллерия вовсе снесла верхушку. Иван вспомнил, как с месяц назад мать принесла домой под полой шубы тоненькую книжку «Расстрел Московского Кремля». Он полистал ее, пожал плечами – не очень-то поверил. Отец с матерью читали вечерами под керосиновой лампой вслух, внимательно. Егор Трофимович ругал большевиков на чем свет стоит, мать со страхом крестилась. Потом книжечка из дома исчезла, мать отдала кому-то. Автором брошюры был какой-то епископ, ходивший по Москве в самую кипень октябрьских боев. Иван запомнил только имя – Нестор, как у древнего летописца.
Теперь поверил епископу. Как не поверить, если глаза не ослепли и все видят. С Москворецкого моста и Софийской набережной они видели почерневшие, побитые, будто в язвинах, купола древних соборов, истерзанную свечу Ивана Великого, дыры и подпалины на фасаде Николаевского дворца. Только мемориал Царя-Освободителя высился на склоне кремлевского холма неколебимо: гигантская шатровая сень, накрывшая статую императора, и арочные галереи вокруг.
Вокруг Зарядья, по набережным и мостам, по Неглинной то и дело шныряли грузовики с солдатами и матросами в папахах набекрень, с перекрещенными на груди, как облачения у дьяконов в церкви, пулеметными лентами. Или набитые реквизированной мебелью, мешками и тюками, обувным товаром. Бренчали трамваи, выезжая с Васильевской площади в Замоскворечье и обратно. Заграничные моторы кремлевских вельмож грозным кряканьем гудков прижимали к обочинам извозчиков с бубенцами и ломовиков. Рычали, проносясь, мотоциклетки. Иногда рысили одиночные всадники с саблей на боку и винтовкой за спиной.
Иван сделал почти полный круг, обойдя посолонь цитадель новых хозяев страны. У Кутафьей башни перед Троицкими воротами ему подумалось, что так срамно и уныло Кремль, наверное, не выглядел, даже когда в нем ели человечье мясо голодные поляки, а снаружи стоял с войском князь Пожарский.
Перед входом у Кутафьей медленно двигался хвост, состоявший из монашенок, двух священников и нескольких граждан пролетарского обличья. Граждане скандалили, ругались на монашек и попов, требовали пропустить их вперед. Латыши, проверявшие пропуска, вяло отбрехивались.
От Александровского сада Иван перешел на Воздвиженку. Здесь было людно: офицерские беспогонные шинели и бескокардные фуражки, интеллигентские барашковые шапки, пальто с меховыми воротниками и дамские вуали. Мелькали костыли раненых. Воскресная публика гуляла как ни в чем не бывало, приветствовала знакомых, засматривалась на витрины лавок и магазинов. Двери были заколочены досками, вывески сообщали фамилии бывших хозяев. В стеклах – дыры от пуль с веерами трещин. Востросаблин тоже поглядывал на витрины. Посмотреть было на что: раскрашенные модели фруктов в корзинах, гипсовые жареные цыплята, связки засохшего чеснока, окаменевшая вобла, узоры из пустых бутылок, битое стекло, забытые и несчастные куклы, голые манекены – все серое от пыли. Следы исчезнувшей жизни. А город меж тем и сам был как эти витрины. Запущенный, грязный, опустившийся, точно пропойца. Замызганные стены и двери заляпаны старыми листовками, афишами, воззваниями, плакатами, декретами и портретами вождей революции. Ветер гнал по улицам пыль, обрывки бумаги, окурки и вездесущую шелуху от семечек.
На Никитском бульваре было потише. Здесь конкурировали друг с другом за интерес случайных прохожих голод и корысть. Прямо на земле, на женском платке были разложены медали, кресты и пара орденов. Иван нагнулся посмотреть, потом уставился в честные глаза продавца.
– Крадеными наградами торгуем?
– Да вы что, товарищ! Это все от моего деда-генерала осталось! – побожился тот.
– За оборону Севастополя… За взятие Плевны… И за Китайский поход?.. Сколько же лет было дедушке, когда он Пекин брал?
– Что вы прицепились, гражданин хороший! Интересуетесь – так берите, а голову мне не морочьте.
– Да ты знаешь, крыса тыловая, – рассвирепел Востросаблин, – сколько крови отдано за каждую такую медальку?
– Но-но, – отшатнулся продавец. – Я же не называл вас окопной вшой!
– В другом месте я бы тебе морду начистил, – пригрозил Иван, следя глазами за остановившимся напротив мотором.
Из салона автомобиля вышел человек в хорошем пальто и без шапки, со смоляной копной волос, тонкими и хищными чертами лица. Весь его вид говорил, что в советских верхах он занимает не последнее место. Шофер открыл дверцу перед дородной дамой в шубке и фетровой шляпке. Женщина взяла спутника под руку, и они неторопливо зашагали по бульвару.
Старуху, по виду аристократку, продававшую свои украшения ради куска хлеба, Востросаблин обошел стороной. Зато следующий бульварный торговец вцепился в него сам.
– Полные комплекты «Нивы» не желаете? Весь Чехов и Ключевский! Есть запрещенный Арцыбашев, скандальный писатель, рекомендую!
На скамейке лежали несколько ничем не примечательных книжек. Иван прочел названия и оглянулся. Человек из кремлевского авто примерял своей даме колье, которое продавала старуха. Он распахнул на женщине шубу и прилаживал украшение к ее полной шее.
Букинист был настроен не упустить шанс.
– Камасутра, английское издание – интересуетесь? – жарко дышал он в ухо Ивану. – С весьма пикантными картинками! Маркиз де Сад, «Злоключения добродетели», «Успехи порока», «Сто двадцать дней Содома»?!
– Порнография? – ошалело повернулся к нему Востросаблин.
– Помилуйте, как можно! Либертинизм не есть порнография! Это наука свободы и наслаждения…
Иван больше не слушал. Он следил, как старушка пересчитывает царские купюры, перешедшие к ней из рук мужчины.
– Но колье стоит больше… – растерянно прошелестела она.
– Довольно и этого. Вы где живете, мадам? Я бы сам к вам пришел, посмотреть еще что-нибудь. – Голос покупателя звучал отрывисто и властно. – Где-то здесь?
– Да, здесь недалеко…
Старушка осеклась, испуганно сжалась. Может быть, услышала, как Востросаблин мысленно кричал ей: «Молчи, старая! Молчи! Он не сам придет, а солдат с ордером отправит…»
– Так мы гуляем, Яша? – Женщина капризно потянула спутника дальше. В открытом вороте шубки сверкало на белой коже бриллиантовое колье. – Не видишь, она же тебя боится.
Иван наконец отвязался от букиниста и заспешил прочь с бульвара, где потерявшиеся в новой стране, изможденные люди с серыми лицами продавали домашний скарб, чиновничьи мундиры, кружева и вязанье, фарфоровые безделки, моченые яблоки и разную дрянь неопределенного назначения. Ему давно хотелось есть, и надо было разыскать ту знаменитую столовую, рекомендуемую для людей небогатых, но приличных, особенно бывшего офицерского звания. Ну а кто нынче богат?
Но площадь Никитских ворот его задержала. Он изумленно обошел ее по кругу. Топтал битое стекло окон и витрин, за полгода так и не убранное, оценивал интенсивность обстрелов и силу свинцового дождя, пролившегося тут осенью семнадцатого. Все-таки не веря глазам, озирал разрушения. Здание в центре площади было полуразвалено и выжжено. Огромный дом напротив являл взору скелетированные останки третьего этажа.
Однако жизнь брала свое. Желудок мощно урчал, когда Иван вошел наконец в столовую «Сытный трактиръ», загодя сняв с груди красный бант. Внутри было чадно от папиросного дыма и тесно от публики, которая не столько насыщалась, сколько проводила время в разговорах. Все столики оказались заняты, но здесь не стеснялись подсаживаться на свободные стулья. В глазах было серо от офицерских френчей, кителей без погон, галифе и гимнастерок, от шинелей, брошенных на спинки стульев и подоконники. Дамы почти отсутствовали. Меж столиками ловко лавировали с подносами официанты в военной форме со срезанными погонами. Наметанный взор угадывал в них бывших унтеров, фельдфебелей и прапорщиков. Все до одного с Георгиевскими крестами. Похоже, других сюда на работу не брали.
Востросаблин сделал заказ и поискал, куда примоститься. Взгляд упал на улыбчивого господина во френче, с гладко зализанными волосами, который жестом приглашал его за свой двухместный столик у окна. Официант принес и расставил две чашки кофе, тарелку с тремя пирожками и стакан воды.
– Здешний кофе не советую, – покачал головой визави Ивана. – Бурда как она есть. А пирожки, извольте видеть, с таком. На продовольственных складах Москвы пока что есть мука, но нет почти ничего другого. – Сам он доедал очень бледного цвета колбасу с чесноком.
– Мне рекомендовали это заведение как вполне приличное по ценам и качеству.
– По ценам – не ошиблись, а уж по качеству – простите. Я здесь не первый месяц столуюсь. Вынужден подыскивать хорошее общество, ибо служу в таком месте, где от рабоче-крестьянских рыл просто сводит скулы. Здесь я все же чувствую себя в своей тарелке, а там… Ну а вы-то, юноша, недавно в Москве?
– С ночи.
Иван попробовал кофе и молча согласился с собеседником – бурда. Пирожки же проглотил, не заметив.
– А с фронта?
– На фронте был до декабря.
Он сидел вполоборота и посматривал на посетителей столовой в надежде отыскать хоть какое знакомое лицо.
– До последнего, значит… М-да. Долг, отчизна… Всё это прекрасно. Но что теперь, после брестского позорища? Коммунисты обещали мир, а получили ползучее наступление немцев. Старой русской армии нет, красная же воевать не умеет. – Господин во френче пристально изучал Ивана. – М-да. Много нашего брата-офицера понаехало в Москву. Ищут угол для жилья, службу или хоть какую работу, кусок хлеба себе и семьям. А пуще того гоняются за слухами о тайных противобольшевистских организациях.
Иван навострил уши.
– А есть такие?
– Как не быть. Одни ждут прихода немцев, другие молятся на союзников. Большевики же первые кричат в своих газетах о заговорах. А дыма без огня… Про Чеку слыхали? О, это милое заведение в здании страхового общества на Лубянке, которое возглавляет этот сумасшедший поляк-каторжник Дзержинский. Ленин и его гнусная компания жуть как боятся потерять власть, и, поверьте мне, легко они ее не отдадут. Эти твари зальют страну кровью, когда хоть на волос почувствуют, что власть от них ускользает. Они, впрочем, чувствуют это с октября прошлого года. Господа товарищи из Совнаркома и Цека сидят в своих креслах как на гвоздях. И Дзержинский с Чекой роют носом землю. Без сомнения, со временем это будет нечто вроде советского опричного Ордена псов-рыцарей революции. Сейчас они еще не набрали силу, у них нет опыта и мало людей. Но есть злость, ненависть и наглость. Про расстрелы в Петровском парке не слышали? Еще услышите. На улицах, на пустырях каждое утро находят трупы. Кто убивает? Чека, бандиты, анархисты, матросы особого назначения? Мне довелось кое-что слышать о методах Чеки. Знаете, о чем молятся обыватели, которых арестовывают по ночам? Чтобы их довели до тюрьмы живыми, а не пристрелили по дороге. Чекистам лень возиться, они придумали законное основание для убийства: имярек пытался бежать и был застрелен, оказал сопротивление и был убит на месте. Ну а если уж вы попадете в лапы к левым эсерам, есть такой отряд матросов-эсеров при Чеке, вас безо всяких сразу пустят в расход. Даже если им просто понадобятся ваши сапоги…
Здание на Лубянке
За окном взревел мотором тяжелый грузовик. Его кузов был набит стоящими солдатами.
– Полюбуйтесь. Грабить едут, – кивнул на них господин во френче. – Какого-нибудь купчика, еще не сбежавшего из Совдепии. Или чей-нибудь магазин опять конфискуют… Однако разговор у нас что-то невеселый вышел. Затосковали, юноша?
– Вовсе нет. – Иван встряхнулся, допил махом воду из стакана. – Видал я все это.
– Хм. Вы пресыщены, как Онегин… В таком случае вам надо быть к четырем часам на Красной площади, у Лобного места.
– Зачем? Там будет публичный расстрел?
– Кое-что интереснее. Хотите услышать погромную агитацию против большевиков под самым носом у их кремлевской охраны? Некто протоиерей Восторгов, поп из собора Василия Блаженного, каждое воскресенье поносит с Лобного места советскую власть, а те только терпят! Этот фокус достоин внимания.
Священномученик Иоанн Восторгов
Господин во френче был явно доволен тем, что какой-то поп безнаказанно щелкает пальцем по лбу советскую власть. Но Иван не совсем поверил в эту историю. У него были веские основания не верить в такие поблажки попам от большевиков. Однако посмотреть на фокусника в рясе все же согласился. Он собрался уходить.
– Вы, я вижу, человек порядочный, – заторопился его визави. – Пойдете ко мне в напарники? Мне нужен сменщик на дежурство в гостинице… в «Национале». Жалованье, паек и жилье у вас будут. По правде говоря, это уже не вполне гостиница, а жилой дом для чинов советского правительства. Они недавно переехали из Петрограда и еще не успели нахватать себе особняки и квартиры. Заняли «Националь», «Метрополь» и пару-тройку бывших доходных домов в центре…
– Вы на каком фронте воевали? – перебил Востросаблин.
– На тамбовско-моршанском, – усмехнулся господин во френче. – В резервном пехотном полку.
– Ясно. Ну так вот. Холуем не был и никогда не буду.
Иван подхватил с пола вещмешок.
– Ваша, пардон, простецкая физиономия имеет дворянское происхождение? – поморщился в ответ собеседник. – Ах нет, пожалуй, скорее дворовое…
Востросаблин встал.
– Да, я из крестьян, из простых мужиков. Но у нас на севере никогда не было ни дворовых, ни крепостных. А холуйничать могут и с голубой кровью. Когда лижут руки тем, кого презирают.
Господин во френче тоже поднялся и, навалившись на стол, взял Ивана за грудки. Но сейчас же повалился обратно от сильного удара в лоб. Востросаблин поводил кулаком перед его осоловелым взором.
– Я в деревне так холмогорских быков успокаивал. – Он перешагнул через чьи-то ноги, вытянутые от соседнего столика. – Удачного навара от советской власти, сударь!
Мелкую стычку в общем гаме и дыму никто не заметил.
Круглая каменная арена, исстари называемая Лобным местом, лежала между древним пестроглавым собором Василия Блаженного и памятником спасителям Москвы от поляков. Князь Пожарский и гражданин Минин взирали от Верхних Торговых рядов на Кремль, и чудилась в их позах и жестах укоризна. Лавочник Кузьма рукой показывал воеводе на латышскую охрану у Спасской башни и свежее кладбище под стеной: «Смотри-ка, князь, опять в Кремле воровская дрянь завелась! Где ж люди русские, православные? Опять нам с тобой нет покоя…»
Вдоль Торговых рядов уныло сидели на козлах извозчики. Стену длинного ажурно-каменного здания перед ними подпоясал кумач с лихим заголовком революционной газетной передовицы: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!». Извозчики недоуменно пялили глаза на здравицу. Оглядывались на Кремль, сплевывали и тихо переговаривались:
– Известно, кому здоровится на пожаре, кто руки греет на чужом добре.
К четырем часам Востросаблин не успел. Пока гулял по Тверской, пока пил дрянной чай и осматривался в кофейне Филиппова, а потом наблюдал, как пустой постамент из-под сверженного памятника генералу Скобелеву превращают в трибуну, заматывают в красные тряпки… Словом, опоздал. Но опоздал, как оказалось, только к молебну: когда подошел к Лобному месту, священник размашисто кропил толпу святой водой. Потом с крестом в руках он встал в проеме каменного парапета, спустившись на одну ступень, и зычно возгласил:
– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
Внимать попу собралось порядочно народу. Иван почувствовал, что господин во френче не обманул – будет что-то интересное. Вокруг Лобного места вплотную друг к дружке теснились сотни три человек. Люд самый пестрый – мужики, рабочие, образованные и даже профессорского вида, простые бабы, интеллигентные дамы, студенты, подростки, солдаты и беспогонные офицеры.
Начало проповеди Иван прослушал – давно отвык от этого занятия. Но неожиданно его зацепило.
– …Теперь нам всем предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас январское Патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим: Бог с ней! Пусть люди устраивают свою политическую жизнь как им нравится, пусть учатся на своих горьких уроках и ошибках… Но в области веры и Церкви мы, пастыри, должны быть готовы на муки и страдания, должны гореть желанием исповедничества и мученичества, а вы, пасомые, должны составить около пастырей дружину, которая будет бороться за нашу веру…
Храм Василия Блаженного на Красной площади
Патриаршее послание! Хоть и было прохладно, Востросаблин ощутил, как горит лицо. Он поймал на себе чужие взгляды. То один, то другой косились на него из толпы. Внезапно оказалось, что вокруг него пусто на несколько шагов. Толпа изогнулась, перетекла в иную форму, чтобы отделить его от себя.
– …Вам объявляют безрелигиозную свободу, а вы, наоборот, всеми словами, делами, самой жизнью утверждайте веру и говорите прямо, что Божье проклятие и проклятие людское, от потомства, собирают себе на голову правители, которые обращают народ в собрание безрелигиозных скотов, а не разумно-нравственных существ…
Востросаблина сторонились, и он знал отчего. На груди его ярко краснел бант. Он нацепил его сейчас намеренно. Ведь надо было проверить, испытать, действительно ли так храбр этот блаженный поп и насколько простирается его смелость. Обыкновенно красный бант и красная звезда вблизи накрепко запирали самые безрассудные и откровенные уста.
– Советская власть с презрением объявляет вам, что религия есть пережиток и невежество или, по крайней мере, частное дело любого гражданина, а не всеобщее. А вы всеми законными и доступными средствами заявляйте обратное – что именно такое отношение к религии есть нелепость, безумие и невежество и что для человека быть человеком, а не скотом – вовсе не частное дело…
От Спасских ворот донесся хохот. Иван обернулся. Латышский охранник что-то говорил трем остальным, указывая на Лобное место, но слов было не разобрать. Наверное, глумились, что им еще делать.
– Вам объявляют, что нравственные и духовные ценности есть только надстройки на фундаменте экономики и выдумка буржуазии. А вы твердо стойте на том, что нравственное учение Евангелия вечно и заповеди Божьи одинаковы и обязательны и для буржуя, и для пролетария. Что грабить, убивать, пьянствовать, завидовать чужому имуществу – одинаковый для всех грех. Жить злобой и ненавистью, издеваться над беззащитными, оружие, данное для охраны порядка, обращать в средство насилия и грабежа, не знать ни чести, ни совести, ни жалости – все это грех равно для буржуя, пролетария и крестьянина!..
Жадно ловившую каждое слово толпу расшевелило внутреннее движение. Кто-то юркий пробирался сквозь нее, и слышался тонкий голос, то ли подростка, то ли женщины, монотонно что-то объяснявший. Вдруг прямо на Ивана из массы людей вывалился парнишка в драном зипуне, с нечесаными вихрами из-под шапки. К груди он прижимал листки бумаги, а увидев красный бант, вытаращился.
Востросаблин схватил его за плечо, пока мальчишка не ускользнул.
– Отпустите, дяинька! – жалобно заныл пацаненок, вырываясь. – Отпустите, что я вам сделал-то?
На них оглядывались. Кто-то шустро прятал под одежду полученную листовку.
– И мне дай! – потребовал Иван.
Мальчишка отслюнявил листок, что-то буркнул неприветливо и, отпущенный, вмиг исчез. Востросаблин не глядя сунул бумажку в карман шинели.
– Ваши храмы хотят сдавать в аренду, церковные Чаши, из которых мы причащаемся, и кресты, коими вас благословляют, хотят забрать, оклады с икон ободрать якобы на великую нужду государства, на жалованье красной гвардии, которая вместо внешних врагов идет воевать против каких-то внутренних якобы врагов. Ваших архиереев и священников арестовывают и расстреливают по всей стране, монастыри забирают, монахов изгоняют, в отобранных церковных типографиях печатают безбожные развращающие книги… Что же мы молчим? Или это и есть свобода Церкви, обещанная революцией?.. Идите в храмы, на улицы, на площади, в газетные редакции! Крестными ходами, петициями, протестами, самыми решительными обращениями к властям – всеми законными средствами, разрешенными христианской совестью, мы обязаны вести священную борьбу за веру и Церковь, за попираемые сокровища духа!.. И когда люди, не уважающие чужую веру во имя собственных теорий, увидят с нашей стороны стойкость и открытое порицание их дел, тогда они дрогнут. Всеобщее недовольство покажет им, что, действуя именем народа, они лгут и с народом на самом деле не имеют ничего общего. Они – враги народа, а не друзья, если топчут и оскорбляют народную веру. Мы должны говорить им словами апостолов, которым их иудейское правительство строго воспретило проповедь об Иисусе: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога?»
– Во шпарит, контра поповская, как по писаному!
Позади Ивана дымил цыгаркой человек в кожаной куртке с портупеей и кожаной фуражке. Он кивнул Востросаблину:
– Ну, мы еще поглядим, кто враг народа. Прихлопнем контру!
Кожаный человек стрельнул окурком в сторону, сплюнул и пошел прочь.
– …Такова борьба христианина и его обязанность. Пускай каждый теперь услышит слово Господне, некогда сказанное святому и ревностному апостолу, всю жизнь боровшемуся с еврейским изуверством и гибельным языческим ослеплением: «Не бойся, Павел, говори и не умолкай!» Такая борьба приобщает нас к подвигу исповедничества, к которому и зовет нас Патриарх. Аминь.
Священник широко осенил паству крестом и спустился по ступеням. Один за другим к нему подходили, целовали крест и десницу. Иван отошел в сторону. В нем родилась странная, самому пока непонятная мысль дождаться батюшку и завести разговор. Теперь он понял, насколько нелепой была идея проверки красным бантом. Кожаный человек, несомненно, был из Чеки. Здесь, в Москве, их прозвали кожаными чертями. Конечно же они не пропускают мимо своих ушей ни одну проповедь этого чересчур неосторожного священника. В толпе наверняка есть и пара-тройка осведомителей, ничем не выделяющихся из паствы. Быть не может, чтобы поп этого не знал!
– Чего он, мать, про евреев-то сказал? – громко вопросил у бабульки шаркающий калошами старик, приложивши ладонь к уху. – Ась?
– Изуверы, говорит, жиды-то! – возвестила бабка. – Сам Христос так учил!
Толпа рассасывалась медленно. Надвигался вечер. Ивана беспокоила неуютная мысль, что пристанища в огромной Москве у него по-прежнему нет. Настоятеля собора ведь можно найти в любой другой день, да хоть и в следующее воскресенье. Но что-то не давало ему уйти просто так. Он переминался с ноги на ногу, пока священник не отпустил последнего богомольца и не направился к храму с большой чашей для освящения воды. Служка нес за ним стол-подставку и прочие принадлежности молебна.
Иван двинулся следом. В храм не пошел. Встал под сенью паперти у входа в маленькую придельную церковку, в которой скрылся настоятель. Вспомнил о листовке и стал читать. «Христиане! 1-го мая по новому стилю нас зовут на гражданский праздник. Будут украшения, музыка для нашего прельщения. Отчего бы и не попраздновать, может быть, кто-то скажет?! Нет, православные, мы не можем идти на торжество, так как этот день Великая среда. Вспомните, что это дни Страстной недели, когда мы переживаем страдания нашего Спасителя и Господа, – дни скорби, усиленных молитв и поста. Неужели христианин позволит себе в эти дни пировать и веселиться?!»
Иван отложил листок в карман и достал из мешка коробку папирос. На фронте он пробовал курить, но так и не привык. Закуривал иногда, за компанию или когда что-то находило на него. Вдруг потянуло и сейчас. Вдохнув дым, он закашлялся. Отдышался, сделал новую затяжку. Вынул воззвание.
«Участие христиан в гулянье в эти Великие дни будет изменой Христу, нашей вере, Церкви, нашим русским отеческим преданиям… Неужели мало нам еще ужасов и мы хотим сознательно идти против Христа, окончательно уничтожить устои нашего измученного, опозоренного и разделенного Отечества?.. Веру оставили, восстали на Церковь и Отечество и гибнем в мучениях за эти тяжкие грехи! Что теперь стало с нашей когда-то Святой Русью?!»
Он увидел, как дрожит в руках бумага. Не от ветра, а потому, что нервно, от возбуждения, дрожат сами руки. Отвлекшись, увидел старую бабу, входящую в храм. Она не смотрела на него, но недовольно ворчала:
– …Ишь, бесам кадит, беспутный.
«Русский православный человек! Если ты не хочешь быть рабом других народов, для которых Россия лакомый кусок, а мы все – рабочая сила, на нас они будут пахать землю и возить навоз, – опомнись, пойми, что ты русский и никакие другие народы не дадут тебе защиты и спасения, все они преследуют только свои цели. Только ты сам можешь спасти себя от мучений и Отечество от позора. Спасти не насилием, разорением и кровью своих отцов, братьев и сестер в междоусобной войне. А верою в Христа, которая еще есть в тебе. Нас разделили на партии, чтобы во вражде и разделении мы сами себя опозорили и уничтожили. Дошли мы до великих ужасов…»
Чуть не пропустил попа. Тот уже вышел, одетый в пальто и шапку.
– Батюшка! – Востросаблин бросил окурок и смял листок в кармане. – Подождите, отец… э-э…
– Отец Иоанн, – подсказал священник, оборотясь. – Что вы хотели?
Вблизи он оказался старше, чем думал Иван. Хорошо за пятьдесят. Широкое русское лицо, подстриженная в круг борода, умный, сосредоточенный взгляд за стеклами очков, темные волосы до плеч.
– Да в общем-то… поговорить.
– Хорошо, идемте в храм, – сразу согласился священник, будто и не собирался никуда уходить.
Под шапкой у него оказалась залысина во всю маковку. Иван сдернул свою фуражку. Через крохотный притвор они вошли в тесный придел, где почти половину пространства занимала богатая сень над ракой юродивого Василия. У массивного подсвечника прибиралась та самая баба-ворчунья.
– Слушаю вас, молодой человек.
Бант как будто вовсе не смущал его.
– Не здесь… – замялся Востросаблин.
– В таком случае прошу следовать за мной. Только осторожно, смотрите под ноги.
По темным переходам под низкими сводами, галереям между отдельными церковками этого храмового городка, затем по узкой изгибистой лестнице они вышли под центральный шатер с редкими окошками. Отец Иоанн зажег несколько свечей, воткнутых в подсвечник.
Иван пристроил свой мешок на узкой лавке. Пока он соображал, как ловчее завести разговор, священник начал с вопроса в лоб:
– Верующий ли вы? Исповедуете ли Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия?
– Я… я русский человек. – Востросаблин вспомнил листовку. – Православие мне не чуждо… – Он собрался с мыслями. – Вот что, батюшка. Слушал я вашу речь. Очень зажигательно. И знаете что? Может быть, вы тут, в Москве, не слышали, что во всей России за такие проповеди убивают. Сразу и без пощады. Даже без исповеди. – Он догадывался, что это существенное уточнение. – Знаю, о чем говорю, не сомневайтесь. Так что вы уж не нарывайтесь прямо так, под самым носом у товарища Троцкого и Ленина. Не дразните лихо. Зачем вам понапрасну помирать?
– Понимаете, молодой человек, мы тут, в Москве… Простите, как ваше имя? – Востросаблин назвался. – А сколько вам лет?
– Двадцать. А при чем тут сколько мне? Если не верите, я покажу удостоверение. Я служил у красных и знаю их дела…
Отец Иоанн покачал головой:
– В ваших словах я не сомневаюсь. Не далее как пару недель назад Святейший Патриарх отслужил заупокойную литургию по всем архиереям, священникам и мирянам, принявшим от безбожников мученическую кончину, называя их поименно. Их уже много, а будет еще больше.
– Так вы что же… – растерялся Иван.
Он чувствовал: этот поп сейчас задает ему непростую задачу, об которую ум вывихнется.
– Мой долг пастыря говорить, а не молчать, и говорить так, а не иначе.
Иван недоверчиво хмыкнул. Как еще убеждать попа? Да и не нужно, коли у того голова такая дурная, что сама под топор лезет.
– А ведь и вам приходилось безобразить? – пристально всматривался в него батюшка. – Там, у большевиков?
– Я солдат, привык исполнять приказы, – нехотя ответил Востросаблин. – Командир у нас был Колчин. Не слыхали? В Елабуге зимой после белогвар… после восстания в городе зверствовал.
– В Елабуге? Это под Казанью? Погодите-ка, – взволновался отец Иоанн. – Это ведь там убили местного священника и трех его сыновей-отроков?
– Как… – смутился Востросаблин. – Тут, в Москве, знают об этом?..
Он опустил голову. Его охватил на мгновение внезапный испуг.
– Да-да, отец Павел… как же его фамилия?.. Патриарх поминал его на той заупокойной литургии…
– Колчин – зверь лютый, хитрый и умный, – горячо и убежденно заявил Иван, не подымая глаз. – Такого на кривой козе не объедешь, наскоком не возьмешь. Если все большевистские вожаки такие, то…
– Что – то?
– Не знаю…
– Как вы попали к красным? – заинтересовался батюшка.
– По пьяни. Не успел проспаться – повязали, поверстали, дали подписать какую-то бумажку.
– Сбежали от них в Москву?
– Нет, сначала домой. Отца с матерью повидал. Я же в шестнадцатом году на фронт ушел, вольнопером… Вольноопределяющимся. Гимназию окончил, ну и…
– А под Казань-то вас как занесло?
Востросаблин нахмурился.
– Проверяете, батюшка? – Он пошарил на груди под шинелью, протянул священнику бумагу. – Читайте.
– «Предъявитель сего действительно есть студент Казанского университета Иван Егорович Востросаблин… Дано восемнадцатого января…»
– После гимназии поступил. Потом сразу на фронт. А с фронта туда. Узнать, что да как. Академический отпуск продлили. А тут Колчин, будь он неладен…
– Ну а родом-то вы откуда, Иван Егорович? – улыбнулся священник, возвращая справку.
– Усольские мы. Из Соли на Вычегде. Отец на отхожем промысле барыш копит – рубит лес и по весне сплавляет в Архангельск. Артель у него своя. Не бедствуем… А в Москве я проездом. Осмотрюсь, может, фронтовых товарищей найду.
– А потом? На Дон, к Корнилову? – Отец Иоанн стал серьезен.
– Корнилов убит. В поезде солдатня про это трепала, водку пили на радостях.
– Храбрый был человек, – священник перекрестился, – но безрассудный.
– Это вы про то, что он царицу арестовывал в революцию?
– Общий наш русский грех, – вздохнул батюшка и повернулся к иконам. Снова несколько раз осенился крестом, повторяя: – Прости нас, Господи, грешных, слабых и неразумных.
– На Дон так на Дон, – объявил Востросаблин. – Если другое не подвернется. А неужто здесь, в Москве, против большевиков не поднимутся? Офицеров, как я слышал, полон город.
– Да, почитай, пол-Москвы про тайные организации шепчутся. Едва ли не на каждом углу. Но, вероятно, это все несерьезно.
– А у вас, я гляжу, тоже контрреволюция. – Иван предъявил смятую листовку из кармана. – И ваши проповеди… Дух-то боевой?
Священник пробежал глазами первые строки воззвания и вернул ему бумагу.
– Я уже видел это. Всего лишь пастырское вразумление и предостережение против греха. Никакой контрреволюции в этом нет.
– Уверяю вас, батюшка, за такие листки хоть в Казани, хоть в Курске красные на куски рвут, – с чувством возразил Востросаблин.
– Чего же вы все-таки от меня хотите?
Иван подумал.
– Ночлег. Временное пристанище. Мне некуда идти. С прошлой ночи шатаюсь по городу.
– Будет вам пристанище, – обещал настоятель.
На лестнице Востросаблин вспомнил. Рассказал, как его обругали рогатым. Спросил.
– Вас, видимо, приняли за красногвардейца из Петрограда. Когда советское правительство переехало в Москву, часть петроградского гарнизона перевели сюда. А там повелось носить красную звезду двумя концами кверху. Но у вас же нет звезды?.. Между прочим, ночью по городу ходить не рекомендую. Обязательно нарветесь если не на настоящих грабителей, то на «законных» с ордерами уж непременно.
Они вернулись в придел с гробницей блаженного.
– А, Прокопьевна, ты еще тут? Ты-то мне и нужна, баба Дуся. У тебя ведь есть свободная комната? Принимай постояльца. Иван Егорович поживет у вас несколько времени.
– Кому этот смолокур красномаковый нужен-то? – мрачно пробубнила старуха. – В Бога не верует, нечисти кадит.
– Прокопьевна, за послушание! – строго наказал священник.
Иван сорвал с ремня бант.
– То-то же. – Бабка уставила на него маленькие колючие глазки. – Ладно, поселю, коли велишь, батюшка. Только чтоб не смолил у меня! И к Дашке моей чтоб не лез. Она у нас вдовая, мужа на войне схоронили, детишек Бог не дал. Так что смотри у меня! Если увижу что, палкой-то приласкаю. В обиду себя и Дашку не дам.
– Ну, застращала парня, Прокопьевна!
– Согласен, баб Дусь. Вашей Дарье от меня никакого ущерба не будет!
– Да, слышь, чтоб Иудину пасху-то не праздновал!
– А что это?
– Так у нас прозвали Первомай в Великую среду, который всенародно собираются праздновать наши правители, – объяснил батюшка. – В день, когда Иуда предал Христа.
– Нет, бабушка, не буду я праздновать, – заверил Иван.
На старухин клич из какого-то угла вылез мальчонка.
– Внучок мой, от старшей дочки. Ты, Васька, давай-ка покажи путь до моего дому этому вот. Да потом сразу к мамке, слышь!.. Отец Иван, а, отец Иван, храм-то запирать пора…
– Ага, – хлюпнул носом малец и прищурил один глаз на незнакомца в шинели. – А ты мне пистолет покажешь? Или у тебя револьвер?..
Часа два спустя Иван лежал на чистой постели в крохотной каморке. Маленькое окно было забрано цветистыми занавесками, на столе горела свеча в плошке. Тикали на стене ходики. Из угла строго-печально смотрел Никола Угодник. Квартира бабы Дуси на втором этаже дома находилась в Замоскворечье, в переулках у Ордынки.
Хозяйки сытно накормили его картошкой с черным хлебом и молоком. Под тихий говор часов накатывала сладкая дрема. Встать и раздеться было совсем уж лень. Почти засыпая, Иван приглушенно рассмеялся.
– Ну и наглец же ты, унтер Востросаблин, товарищ помощник комиссара.
Уже сквозь сон его хлестнула, будто жгучей крапивой, мысль – разгадка загадки. Этот поп в самом деле верует в Бога! Так верует, что не боится ничего, даже лютой смерти.
И тот, в Елабуге, тоже верил… Тоже ничего не боялся…
© Иртенина Н., 2021
© Оформление ООО «Вольный Странник», 2021
В скоро грядущих страшных потрясениях жизни
многие из нас принесут кровавые жертвы:
одни во искупление своих грехов,
другие будут убиты, перерезаны,
задушены как жертвы за родину.
Но все же многие уцелеют, жизнь не прекратится.
И обреченные, быть может, на смерть,
приговоренные к казни, грядущим после нас потомкам
мы самой нашей гибелью оставляем ныне урок —
не пренебрегать Божественным законом,
имеющим высшую обязательность для совести,
не уповать слишком много
на красивые человеческие слова и фразы…
Надо спрашивать теперь не о том, кто виноват
в том, что происходит, а о том, кто не виноват…
Отрезвление будет тогда, когда
подобно благоразумному разбойнику скажем:
мы осуждены справедливо, потому что
достойное по делам нашим приняли.
Человек в шинели, с вещевым мешком за спиной шагал от вокзальной площади. В ночном безмолвии улиц оглушительно бухали по мостовой сапоги. Москва была полумертва. Город затаился, будто в укрытии. Только одни его обитатели хоронились за стенами, а другие ждали в засаде.
За весь путь лишь раз попалось слабо освещенное окно, плотно зашторенное. Ни единого горящего фонаря. Экономия электричества. Его поезд был последним, солдаты охраны проворно выдавили приехавших и прочий вокзальный люд из здания, кого-то вытолкали прикладами винтовок. Новый революционный обычай – ночью на вокзалах находиться запрещено. Редких извозчиков с площади вмиг разобрали. Трамвай будет только утром. Остальные, обвесившись узлами и чемоданами, второпях разбредались на своих двоих – кто куда. Внутри Садового кольца попутчиков у молодого человека не осталось.
Московских адресов у него не было. В гостиницу ночью тоже не вселишься – заперты. От соседа в поезде удалось узнать лишь, что на Никитской, у бульвара, есть хорошая столовая, самая дешевая из приличных, бывшая кофейня.
Апрельский сырой воздух холодил лицо, и спать не хотелось. Молодой человек был возбужден – все-таки Москва. Однако нужно где-то устроиться на ночлег. Патрулям в такое время лучше не попадаться – могут и сразу пристрелить, только потом станут разбираться с документами. Или не станут. А документ у него хороший, самый что ни на есть верный. Даже имя в нем свое, не чужое. Иван Егорович Востросаблин, красногвардеец.
Вот, кажется, и патруль. Из переулка впереди донесся гулкий грохот шагов. Человек пять. Кого-то они уже прихватили.
– Иди, иди, папаша, не оглядывайся!
Приложением был крепкий мат.
– Это безобразие, граждане! Если я арестован, будьте любезны довезти меня до тюрьмы на моторе! И нельзя ли без сквернословия? – Возмущенный голос принадлежал, несомненно, старому интеллигенту.
– Да ты не скандаль, папаша, будет тебе и мотор, и козырной туз в придачу…
– Я, безусловно, буду жаловаться на это грабительство! Мои заслуги перед революцией известны товарищу Луна…
Револьверный выстрел не дал прозвучать фамилии осведомленного товарища. Вслед за тем раздался второй.
– У, сволочь барская! От добра распух, а делиться не хотел… Гордый!
– Да вся эта контра!.. Пинжак кабысь замарался, Петруха. Надо было в затылок.
– Ничо, и так сторгуется.
Востросаблин прижался к стене здания. Сапоги снова застучали по мостовой, приближаясь. Ущербная луна, висевшая прямо над улицей, очертила фигуры четверых. Трое были солдаты, один в матросском бушлате и бескозырке. У всех оттопырены карманы, в руках белые узлы из простыней. У матроса за спиной чемодан на веревочной лямке.
Из переулка они повернули налево и быстро скрылись. На соседней улочке взрыкнул мотор. Напряжение отпустило Ивана, он заглянул в переулок. В темноте на проезжей части белел мертвец, раздетый до исподнего. Востросаблин рассмотрел его, подойдя. Бородка клином, треснувшие очки. Он догадался: старика взяли при обыске квартиры где-то неподалеку. Не кипятился бы – возможно, остался б жив. Да не всякий сумеет смолчать, видя, как собственное имущество переходит в руки и карманы бойцов революционной гвардии.
Востросаблин перешагнул через труп и почти побежал по переулку. Он не знал, где находится, и двигался, повинуясь чутью. Несколько раз свернул. Где-то близко должны быть бульвары.
Да вот и оно, Бульварное кольцо. Лунный свет озарял вывеску на трехэтажном доме: «Чистопрудный б-ръ, вл. 2. Станция Московскаго почтамта». Иван, не раздумывая, пошел прямо. Справа через мостовую тянули свои голые руки к небу еще не оперившиеся листвой деревья. С версту он прошел по кольцу без приключений. Даже не стал прятаться от грузовика, проползшего по другой стороне улицы на умирающем движке. Только взвизгнувшая и пронзительно затарахтевшая мотоциклетка заставила вздрогнуть от неожиданности.
Меньше всего такая Москва была похожа на столицу великой России. Какой-нибудь ошалевший от войны и передряг Житомир, только раз в пятнадцать поболее. Да и великой России больше нет. Истаскалась, окривела от вранья и блудливых словес. Исторговалась с немцами и союзниками, ничего не выгадала и осталась у разбитого корыта.
От стены в трех шагах впереди отделилась тень.
– Стой, дядя, не спеши. Поговорим?
Чиркнула спичка, осветила худое острое лицо. Зажгла папиросу в зубах.
– Что надо?
Востросаблин неприметно опустил руку в карман. И тут же ощутил кожей прикосновение лезвия к шее сзади, над воротом шинели.
– Грабли в стороны распахни.
Иван неторопливо поднял руки. Бандит обшарил карманы и выудил миниатюрный трофейный браунинг, помещавшийся на ладони.
– Теперь сымай мешок, шинельку, скидывай сапоги.
– Ладно, – нехотя согласился Востросаблин, – обскакали вы меня, парнишки. Только ножик-то отодвинь малость, не дай Бог заденешь.
– Ежели с нами полюбовно, чего ж не потрафить. – Из глотки ухмыльнувшегося бандита пахнуло перегаром.
Иван аккуратно поставил наземь вещевой мешок. Снял ремень и портупею, кинул рядом.
– Ты латыш? – расстегивая пуговицы, спросил он переднего – парня лет семнадцати.
За спиной у того висела прикладом вверх винтовка. Так носили только в латышских частях.
– Я не русский и не латыш, дядя. У нас теперь интырнацинал.
Востросаблин освободил из рукава правую руку. Пока шинель болталась на одном плече, он завел руку за спину. Выстрел и истошный вой раздались почти одновременно. Бандит с ножом грянулся о тротуар. Иван наступил ему на руку и отобрал браунинг, прежде чем второй, выроня из зубов папиросу, успел схватиться за винтовку.
– А теперь ты не спеши. Винтовка-то не заряжена?
Парень, растерявшись, перехватил свое оружие как дубину. Но вдруг опустил руки, плаксиво заголосил:
– Не стреляйте, товарищ комиссар! Мы свои, пролетарские, за революцию…
– А-а, нога! Колено прострелил, волчара… – жалобно выл напарник.
– Какой я тебе комиссар? – Востросаблин махнул наганом: – Брось винтовку и отойди к стене. – Его перекривило: – Сколько я вас таких, гаденышей, во фронтовом тылу повидал… Ну чистая Одесса и гоп-стоп.
Приклад он разбил о камни тротуара, ствол погнул вторым ударом.
– Не убивайте, ваше… ваше благородие, – скулил бандит. – У меня мать-старуха…
Иван вдел руку в шинель, сунул наган за пояс. Браунинг уже лежал в кармане.
– Значит, как комиссар – так за революцию, а как благородие – старуху-мать пожалеть? Ну, верная тактика…
Он подхватил ремень с портупеей и мешок. Грабитель догадался, что убивать не будут, и рванул по темной улице вдоль домов. Отбежал шагов на тридцать, спрятался под аркой.
– Трефа, помоги!.. Ты куда, Трефа?! – вопил подстреленный.
Востросаблин, не оглядываясь, пошел своей дорогой. Вслед донеслось шипение:
– Ну погодь, падла офицерская, попадешься нам еще…
Начало Страстного бульвара он узнал по монастырской башне-колокольне. Ее шатровый верх с крестом остро, как пика, втыкался в небо, подсвеченное месяцем. На другой стороне площади на своем постаменте дремал стоя, как лошадь, первый поэт старорежимной России. Не узнать этот памятник, виденный на фотографиях, даже в полутьме было нельзя.
Скамейки на Тверском бульваре показались не столь привлекательны, как гранитный пьедестал в окружении толстых цепей. Востросаблин удобно устроился, опершись спиной о памятник, лицом к бульвару, под охраной Александра Сергеевича. Терпеливо, часа через два, дождался первых солнечных лучей и только тогда уронил голову на свой мешок. Лямки же крепко намотал на руку…
– Гражданин! Ты чего тут разлегся?
За плечо его крепко трясли. В уши ворвался резкий звон и визг металла. Востросаблин тер глаза, не желавшие просыпаться.
– А?.. Что за грохот?..
Он озирался и жадно рассматривал все, что было вокруг. Чугунные фонари с разбитыми стеклами. Некогда крашеные, ныне облезлые скамейки. Обнаженные кроны деревьев. Россыпи гниющего мусора. Красное полотнище поперек бульвара с надписью белой краской: «Да здравствует праздник трудящихся всего мира 1 Мая!». Извозчики на трусящих с ленцой лошаденках. Два прокатившие друг за другом грузовика, полные солдат и похожие на ежей из-за ощетинившихся винтовок.
– Трамвая, что ли, никогда не слышал?
Последними Иван оглядел патрульных с красными лентами на рукавах. Два солдата равнодушно грызли подсолнухи. Третий смотрел на него сверху вниз стальными глазами надзирателя.
– Документы, гражданин!
Востросаблин покопался на груди под шинелью, извлек сложенную бумагу.
– Та-ак… Сарапульский уком партии… Печать. Подпись комиссара… Е… Ка…
– Ефим Колчин, комиссар Летучего красногвардейского отряда в Елабуге.
– Сарапул, Елабуга… Названия какие-то… Все в порядке, товарищ. – Патрульный вернул удостоверение Ивану. – Ну и крепкий же у тебя сон! Позавидуешь.
– А что, Москва-красна стоит без сна? – широко улыбнулся Иван.
– При нашей-то работе… А ты с какой целью к нам, товарищ?
– Да понимаешь, браток, гниды контрреволюционные заедают. Приехал просить в центре помощи.
– Ну, добро. Удачи, товарищ!
Патруль затопал вдоль бульвара. Иван, сладко потянувшись во весь рост и размах, пересел на скамейку. Солнце светило прямо в глаза. Мимо Страстного монастыря снова прогромыхал трамвай, битком набитый людьми. На подножках открытых входов-выходов тоже висели пассажиры. При повороте трамвай замедлил ход, тотчас к нему прихватились еще несколько граждан. Двое запрыгнули на станину прицепа, а с задней площадки свисала уже целая человеческая гроздь. Востросаблин только головой покачал. Никогда не видел такого диковинного «виноградного» способа езды. Да и к трамваям доселе привыкнуть не мог – страшно гремучая штука.
Он занялся едой. Из мешка достал ломоть черного хлеба, развернул чистую тряпицу и уложил поверх ломтя толстый шмат сала. Запил завтрак водой из фляжки. Напоследок вынул из кармана гимнастерки помятый красный бант на булавке и подцепил к портупее на груди.
Утро было позднее, без четверти восемь. Людей на улице немного, и все куда-то спешат, бегут, едут. Одеты тепло – весна стылая-постылая. Иван перешел через Тверскую и встал перед розовой громадой монастырской башни. Звонарь на колокольне начал бить конец праздничной обедни. Из ворот под башней потек ручей богомольцев с ветками вербы в руках. «Сегодня ж Вербное!» – промелькнуло в уме. Востросаблин машинально поднял руку перекрестить лоб, но, вспомнив о чем-то, уронил. Позади на рельсах опять дребезжал трамвай. По голове ему чем-то чувствительно смазало, сорвало фуражку.
– Шапку сыми, рогатый!
Это дотянулся до него плешивый мужик, висевший на поручне в двери вагона. «Да я еще неженатый, чтоб рогам-то расти», – хотел возмутиться Иван. Но пока он ловил фуражку, брошенную далеко от рельсов, его обидчик успел ужом ввинтиться в спрессованную гущу пассажиров и исчез на площадке.
Востросаблину тоже захотелось прокатиться с ветерком. Он узнал у прохожих номер нужного маршрута, дождался трамвая и, приноровившись, вспрыгнул на подножку. Плотно обхватил поручень в перехлест с чужими руками. Вагон повернул, затем выехал на Большую Дмитровку. На остановках задавленный голос кондуктора из глубины салона объявлял названия, требовал плату за билеты. Выходящие пассажиры мотали Ивана, грубо пихались локтями и ногами. Вновь садящиеся пытались оторвать его и сбросить. Те и другие озлобленно ругались. Но он своего места не уступал и держался мертвой хваткой. Платить за билет, конечно, не стал.
На Охотном ряду он спрыгнул на ходу, потому что пропустил нужную остановку. Трамвай завернул к Большому театру. Востросаблин скорым шагом миновал площадь, где шумно колготился разнообразный московский и приезжий люд. Остановился перед узористыми краснокирпичными теремами Городской думы и Исторического музея. Дальше высилась кремлевская крепость, ее шатровые башни-сторо́жи с орлами. У Иверских ворот между теремами толпился народ.
Толпа была возбуждена. Наэлектризованный дух скандала Иван уловил тотчас. Кричали с разных сторон, выли бабы, кто-то отчаянно матерился, требуя разойтись.
– Не наседай!.. А ну раздайсь, граждане!.. Милиция разберется!..
Многие были без шапок, то тут, то там стояли на коленях. Крестились, плакали, иные рыдали. В несколько голосов молились нараспев: «Цари-ице моя преблага-а-а-я, надеждо моя Богоро-о-одице…»
– Владычице, заступи!.. Царице Небесная, не попусти!.. Матерь Божья, оборони!.. – истово клал земные поклоны кряжистый мужик, по виду из мастеровых.
Иверская часовня – первое место паломничества для всякого русского пришельца из иных городов и весей. Конечно, если он в Бога верует, а не на кочергу или звезду молится. Бывал тут с отцом и девятилетний Ванька Востросаблин, только что зачисленный в ученики вологодской гимназии и награжденный за это поездкой в Москву. Затеплили они тогда под чудотворной Иверской иконой Богоматери две самые большие свечи, а милостыни нищим раздали – Ваньке бы хватило месяц покупать леденцы.
Иверская часовня
Да и теперь, когда покидал родной дом, мать настояла, чтоб непременно поставил чудотворной толстую свечу и заказал молебен.
На стене ворот, над самым куполом часовни, была прибита красная холстина: «Религия есть опиум для народа!». Иван послушал скорбные разговоры. Толковали про ограбление. Ночью часовню вскрыли, пытались содрать с чтимого образа позолоченную ризу. Но риза грабителям не далась. Воры удоволились мелким подвесным золотом и серебром, что оставляли богомольники в благодарность за творимые чудеса.
У самой часовни ходили и стояли несколько милицейских. Бестолково покрикивали на верующих и, несмотря на озабоченный вид, явно не знали, что следует делать, как искать воров.
– Ты чего убиваешься, бабка? – спросил Востросаблин стонущую и горестно подвывающую пухлую бабу.
– Дак чудотворную ограбили, ироды, святое опохабили!
– Не тебя же ограбили.
Бабка прекратила стонать и недобро зыркнула на него:
– Иди, иди, куда шел, антихрист.
– Да я-то пойду, – не отставал Иван. – А у вас-то что творится? Тряпку над часовней видишь? Читать умеешь? «Религия опиум для народа». Разумеешь?
– Тьху на тебя, анчутка! – закрестилась старуха.
– А это, бабка, прямое дозволение ворам – приходи и грабь лавочку, где опиумом торгуют. Вот так. А ты воешь.
– Это куда ж ты загибаешь, солдатик? – всунулась меж ними другая баба, в цветастом платке, помоложе.
– А лестницу приставить да снять?
– Кто ж даст? За это и в Чеку заберут. Праздник у их, вишь ты. Первомай. Кремль в красные покрывала обряжают. Как покойников своих, тоже в красное.
– А ворам кто дал грабить? – наседал Иван на обеих баб. – Товарищ Троцкий мандат им выписал? Тут у вас без мандатов ночью на тот свет переселяют без причастия. Самому черту не поздоровится… Приходи ночью и сымай!
Женщины смотрели на него одинаково круглыми недоверчивыми глазами.
– А бант-то, бант… – потыкала пальцем на его грудь цветастая бабенка.
Иван развернулся и стал выбираться из толпы, которая все разбухала и плотнела. Про бант он забыл. Но бант был нужен, по крайности на первое время, пока не осмотрится, что да как, пока не поймет, как работает тут, в главной революционной кашеварке, охрана диктатуры пролетариата.
– А ведь прав парень, – догнал его басовитый мужской голос. – Осердилась на нас Владычица за похабную тряпку, ну и попустила разбойникам…
На стенах и башнях Кремля кипела работа. Сверху, между зубцами, и снизу, с приставных лестниц, тянули на веревках алые завесы, драпировали стягами в цвет крови. Заматывали башни в исписанный лозунгами кумач. Молодежь трудилась весело, споро, с матерком, жизнерадостно переругивалась и хохотала. Снизу за правильностью оформления нервно наблюдал человек в студенческой тужурке и засаленном картузе, перебирал в руках исчерканные эскизами листы бумаги.
– Товарищ художник, поглядите – теперь ровно?
– Митька, еще неси гвоздей!
– Держи крепше, чего зеваешь, так твою и распротак!..
Востросаблин с задранной головой остановился у Никольских ворот. Кумач уже прикрыл верх четверика башни. Из-под революционного савана выглядывали глубокие рытвины в кирпичной кладке. Дальше вниз все было словно изрыто оспой – изъедено орудийной октябрьской пальбой. По башням артиллерия работала прицельно. Никола Чудотворец на надвратной иконе был избит осколками снарядов и ружейными пулями, потерял левую руку. На месте одного из ангелов, стоявших по бокам иконы, остались сколотые кирпичи. Досмотреть Ивану не дали. Двое рабочих на деревянных лестницах размотали над образом сверток красной материи со словами «Да здравствует Интернационал!» и деловито, насвистывая, начали прибивать к краям киота.
Иван отправился дальше, к Спасским воротам. Попутно поглазел на недавно появившуюся братскую могилу бойцов революции под самой стеной. Длинный холм, уже покрывающийся травой, был обнесен колючей проволокой. Поверх лежали свежие хвойные венки. На проволоке висела жестяная табличка с выведенными стойкой краской словами: «Вы жертвою пали…»
Попасть внутрь Кремля он не надеялся. Новая власть превратила его в свою крепость, глухую и неприступную, куда пускают только по бумажкам с печатью и подписью коменданта, какого-то латыша. Если отойти подальше от стены, между обломанными ласточкиными хвостами кое-где можно увидеть дула пулеметов. За зубцами прохаживаются часовые.
Никольские ворота были заперты намертво, у Спасских же стояла охрана из четырех латышей. Они спрятали в кулаки папиросы и вытянулись, когда из-под свода башни выехал открытый автомобиль с пассажиром на заднем сиденье.
– Товарищи, смотрите, это же сам Троцкий! – восхищенно загомонила стена, облепленная флагами и юнцами в рабочих куртках.
– Ура, Лев Давыдович!
– Ура-а! – замахали картузами и кепками.
Востросаблин тоже узнал оригинал, знакомый по множеству портретов в газетах и агитлистовках. Наркомвоенмор, в фуражке на буйной шевелюре и с холодной улыбкой на губах, слегка поднял руку в черной перчатке, но головы не повернул. Авто переехало рельсы и повернуло к Москворецкому мосту. Подкативший трамвай остановился, пропуская его.
Лев Троцкий
Спасскую башню еще не успели разукрасить. Первозданно зияли выбоины от снарядов. Куранты с музыкальным боем, которые с восторгом слушал когда-то гимназист Ванька, погибли от прямого попадания.
– Проходи, ворона, чего встал? В цирке будешь рот разевать, – с латышским акцентом погнал его старший из охранников.
Востросаблин приветливо оскалился и помахал им. Делать на площади было больше нечего, и он отправился к набережной. У Беклемишевской башни советская артиллерия вовсе снесла верхушку. Иван вспомнил, как с месяц назад мать принесла домой под полой шубы тоненькую книжку «Расстрел Московского Кремля». Он полистал ее, пожал плечами – не очень-то поверил. Отец с матерью читали вечерами под керосиновой лампой вслух, внимательно. Егор Трофимович ругал большевиков на чем свет стоит, мать со страхом крестилась. Потом книжечка из дома исчезла, мать отдала кому-то. Автором брошюры был какой-то епископ, ходивший по Москве в самую кипень октябрьских боев. Иван запомнил только имя – Нестор, как у древнего летописца.
Теперь поверил епископу. Как не поверить, если глаза не ослепли и все видят. С Москворецкого моста и Софийской набережной они видели почерневшие, побитые, будто в язвинах, купола древних соборов, истерзанную свечу Ивана Великого, дыры и подпалины на фасаде Николаевского дворца. Только мемориал Царя-Освободителя высился на склоне кремлевского холма неколебимо: гигантская шатровая сень, накрывшая статую императора, и арочные галереи вокруг.
Вокруг Зарядья, по набережным и мостам, по Неглинной то и дело шныряли грузовики с солдатами и матросами в папахах набекрень, с перекрещенными на груди, как облачения у дьяконов в церкви, пулеметными лентами. Или набитые реквизированной мебелью, мешками и тюками, обувным товаром. Бренчали трамваи, выезжая с Васильевской площади в Замоскворечье и обратно. Заграничные моторы кремлевских вельмож грозным кряканьем гудков прижимали к обочинам извозчиков с бубенцами и ломовиков. Рычали, проносясь, мотоциклетки. Иногда рысили одиночные всадники с саблей на боку и винтовкой за спиной.
Иван сделал почти полный круг, обойдя посолонь цитадель новых хозяев страны. У Кутафьей башни перед Троицкими воротами ему подумалось, что так срамно и уныло Кремль, наверное, не выглядел, даже когда в нем ели человечье мясо голодные поляки, а снаружи стоял с войском князь Пожарский.
Перед входом у Кутафьей медленно двигался хвост, состоявший из монашенок, двух священников и нескольких граждан пролетарского обличья. Граждане скандалили, ругались на монашек и попов, требовали пропустить их вперед. Латыши, проверявшие пропуска, вяло отбрехивались.
От Александровского сада Иван перешел на Воздвиженку. Здесь было людно: офицерские беспогонные шинели и бескокардные фуражки, интеллигентские барашковые шапки, пальто с меховыми воротниками и дамские вуали. Мелькали костыли раненых. Воскресная публика гуляла как ни в чем не бывало, приветствовала знакомых, засматривалась на витрины лавок и магазинов. Двери были заколочены досками, вывески сообщали фамилии бывших хозяев. В стеклах – дыры от пуль с веерами трещин. Востросаблин тоже поглядывал на витрины. Посмотреть было на что: раскрашенные модели фруктов в корзинах, гипсовые жареные цыплята, связки засохшего чеснока, окаменевшая вобла, узоры из пустых бутылок, битое стекло, забытые и несчастные куклы, голые манекены – все серое от пыли. Следы исчезнувшей жизни. А город меж тем и сам был как эти витрины. Запущенный, грязный, опустившийся, точно пропойца. Замызганные стены и двери заляпаны старыми листовками, афишами, воззваниями, плакатами, декретами и портретами вождей революции. Ветер гнал по улицам пыль, обрывки бумаги, окурки и вездесущую шелуху от семечек.
На Никитском бульваре было потише. Здесь конкурировали друг с другом за интерес случайных прохожих голод и корысть. Прямо на земле, на женском платке были разложены медали, кресты и пара орденов. Иван нагнулся посмотреть, потом уставился в честные глаза продавца.
– Крадеными наградами торгуем?
– Да вы что, товарищ! Это все от моего деда-генерала осталось! – побожился тот.
– За оборону Севастополя… За взятие Плевны… И за Китайский поход?.. Сколько же лет было дедушке, когда он Пекин брал?
– Что вы прицепились, гражданин хороший! Интересуетесь – так берите, а голову мне не морочьте.
– Да ты знаешь, крыса тыловая, – рассвирепел Востросаблин, – сколько крови отдано за каждую такую медальку?
– Но-но, – отшатнулся продавец. – Я же не называл вас окопной вшой!
– В другом месте я бы тебе морду начистил, – пригрозил Иван, следя глазами за остановившимся напротив мотором.
Из салона автомобиля вышел человек в хорошем пальто и без шапки, со смоляной копной волос, тонкими и хищными чертами лица. Весь его вид говорил, что в советских верхах он занимает не последнее место. Шофер открыл дверцу перед дородной дамой в шубке и фетровой шляпке. Женщина взяла спутника под руку, и они неторопливо зашагали по бульвару.
Старуху, по виду аристократку, продававшую свои украшения ради куска хлеба, Востросаблин обошел стороной. Зато следующий бульварный торговец вцепился в него сам.
– Полные комплекты «Нивы» не желаете? Весь Чехов и Ключевский! Есть запрещенный Арцыбашев, скандальный писатель, рекомендую!
На скамейке лежали несколько ничем не примечательных книжек. Иван прочел названия и оглянулся. Человек из кремлевского авто примерял своей даме колье, которое продавала старуха. Он распахнул на женщине шубу и прилаживал украшение к ее полной шее.
Букинист был настроен не упустить шанс.
– Камасутра, английское издание – интересуетесь? – жарко дышал он в ухо Ивану. – С весьма пикантными картинками! Маркиз де Сад, «Злоключения добродетели», «Успехи порока», «Сто двадцать дней Содома»?!
– Порнография? – ошалело повернулся к нему Востросаблин.
– Помилуйте, как можно! Либертинизм не есть порнография! Это наука свободы и наслаждения…
Иван больше не слушал. Он следил, как старушка пересчитывает царские купюры, перешедшие к ней из рук мужчины.
– Но колье стоит больше… – растерянно прошелестела она.
– Довольно и этого. Вы где живете, мадам? Я бы сам к вам пришел, посмотреть еще что-нибудь. – Голос покупателя звучал отрывисто и властно. – Где-то здесь?
– Да, здесь недалеко…
Старушка осеклась, испуганно сжалась. Может быть, услышала, как Востросаблин мысленно кричал ей: «Молчи, старая! Молчи! Он не сам придет, а солдат с ордером отправит…»
– Так мы гуляем, Яша? – Женщина капризно потянула спутника дальше. В открытом вороте шубки сверкало на белой коже бриллиантовое колье. – Не видишь, она же тебя боится.
Иван наконец отвязался от букиниста и заспешил прочь с бульвара, где потерявшиеся в новой стране, изможденные люди с серыми лицами продавали домашний скарб, чиновничьи мундиры, кружева и вязанье, фарфоровые безделки, моченые яблоки и разную дрянь неопределенного назначения. Ему давно хотелось есть, и надо было разыскать ту знаменитую столовую, рекомендуемую для людей небогатых, но приличных, особенно бывшего офицерского звания. Ну а кто нынче богат?
Но площадь Никитских ворот его задержала. Он изумленно обошел ее по кругу. Топтал битое стекло окон и витрин, за полгода так и не убранное, оценивал интенсивность обстрелов и силу свинцового дождя, пролившегося тут осенью семнадцатого. Все-таки не веря глазам, озирал разрушения. Здание в центре площади было полуразвалено и выжжено. Огромный дом напротив являл взору скелетированные останки третьего этажа.
Однако жизнь брала свое. Желудок мощно урчал, когда Иван вошел наконец в столовую «Сытный трактиръ», загодя сняв с груди красный бант. Внутри было чадно от папиросного дыма и тесно от публики, которая не столько насыщалась, сколько проводила время в разговорах. Все столики оказались заняты, но здесь не стеснялись подсаживаться на свободные стулья. В глазах было серо от офицерских френчей, кителей без погон, галифе и гимнастерок, от шинелей, брошенных на спинки стульев и подоконники. Дамы почти отсутствовали. Меж столиками ловко лавировали с подносами официанты в военной форме со срезанными погонами. Наметанный взор угадывал в них бывших унтеров, фельдфебелей и прапорщиков. Все до одного с Георгиевскими крестами. Похоже, других сюда на работу не брали.
Востросаблин сделал заказ и поискал, куда примоститься. Взгляд упал на улыбчивого господина во френче, с гладко зализанными волосами, который жестом приглашал его за свой двухместный столик у окна. Официант принес и расставил две чашки кофе, тарелку с тремя пирожками и стакан воды.
– Здешний кофе не советую, – покачал головой визави Ивана. – Бурда как она есть. А пирожки, извольте видеть, с таком. На продовольственных складах Москвы пока что есть мука, но нет почти ничего другого. – Сам он доедал очень бледного цвета колбасу с чесноком.
– Мне рекомендовали это заведение как вполне приличное по ценам и качеству.
– По ценам – не ошиблись, а уж по качеству – простите. Я здесь не первый месяц столуюсь. Вынужден подыскивать хорошее общество, ибо служу в таком месте, где от рабоче-крестьянских рыл просто сводит скулы. Здесь я все же чувствую себя в своей тарелке, а там… Ну а вы-то, юноша, недавно в Москве?
– С ночи.
Иван попробовал кофе и молча согласился с собеседником – бурда. Пирожки же проглотил, не заметив.
– А с фронта?
– На фронте был до декабря.
Он сидел вполоборота и посматривал на посетителей столовой в надежде отыскать хоть какое знакомое лицо.
– До последнего, значит… М-да. Долг, отчизна… Всё это прекрасно. Но что теперь, после брестского позорища? Коммунисты обещали мир, а получили ползучее наступление немцев. Старой русской армии нет, красная же воевать не умеет. – Господин во френче пристально изучал Ивана. – М-да. Много нашего брата-офицера понаехало в Москву. Ищут угол для жилья, службу или хоть какую работу, кусок хлеба себе и семьям. А пуще того гоняются за слухами о тайных противобольшевистских организациях.
Иван навострил уши.
– А есть такие?
– Как не быть. Одни ждут прихода немцев, другие молятся на союзников. Большевики же первые кричат в своих газетах о заговорах. А дыма без огня… Про Чеку слыхали? О, это милое заведение в здании страхового общества на Лубянке, которое возглавляет этот сумасшедший поляк-каторжник Дзержинский. Ленин и его гнусная компания жуть как боятся потерять власть, и, поверьте мне, легко они ее не отдадут. Эти твари зальют страну кровью, когда хоть на волос почувствуют, что власть от них ускользает. Они, впрочем, чувствуют это с октября прошлого года. Господа товарищи из Совнаркома и Цека сидят в своих креслах как на гвоздях. И Дзержинский с Чекой роют носом землю. Без сомнения, со временем это будет нечто вроде советского опричного Ордена псов-рыцарей революции. Сейчас они еще не набрали силу, у них нет опыта и мало людей. Но есть злость, ненависть и наглость. Про расстрелы в Петровском парке не слышали? Еще услышите. На улицах, на пустырях каждое утро находят трупы. Кто убивает? Чека, бандиты, анархисты, матросы особого назначения? Мне довелось кое-что слышать о методах Чеки. Знаете, о чем молятся обыватели, которых арестовывают по ночам? Чтобы их довели до тюрьмы живыми, а не пристрелили по дороге. Чекистам лень возиться, они придумали законное основание для убийства: имярек пытался бежать и был застрелен, оказал сопротивление и был убит на месте. Ну а если уж вы попадете в лапы к левым эсерам, есть такой отряд матросов-эсеров при Чеке, вас безо всяких сразу пустят в расход. Даже если им просто понадобятся ваши сапоги…
Здание на Лубянке
За окном взревел мотором тяжелый грузовик. Его кузов был набит стоящими солдатами.
– Полюбуйтесь. Грабить едут, – кивнул на них господин во френче. – Какого-нибудь купчика, еще не сбежавшего из Совдепии. Или чей-нибудь магазин опять конфискуют… Однако разговор у нас что-то невеселый вышел. Затосковали, юноша?
– Вовсе нет. – Иван встряхнулся, допил махом воду из стакана. – Видал я все это.
– Хм. Вы пресыщены, как Онегин… В таком случае вам надо быть к четырем часам на Красной площади, у Лобного места.
– Зачем? Там будет публичный расстрел?
– Кое-что интереснее. Хотите услышать погромную агитацию против большевиков под самым носом у их кремлевской охраны? Некто протоиерей Восторгов, поп из собора Василия Блаженного, каждое воскресенье поносит с Лобного места советскую власть, а те только терпят! Этот фокус достоин внимания.
Священномученик Иоанн Восторгов
Господин во френче был явно доволен тем, что какой-то поп безнаказанно щелкает пальцем по лбу советскую власть. Но Иван не совсем поверил в эту историю. У него были веские основания не верить в такие поблажки попам от большевиков. Однако посмотреть на фокусника в рясе все же согласился. Он собрался уходить.
– Вы, я вижу, человек порядочный, – заторопился его визави. – Пойдете ко мне в напарники? Мне нужен сменщик на дежурство в гостинице… в «Национале». Жалованье, паек и жилье у вас будут. По правде говоря, это уже не вполне гостиница, а жилой дом для чинов советского правительства. Они недавно переехали из Петрограда и еще не успели нахватать себе особняки и квартиры. Заняли «Националь», «Метрополь» и пару-тройку бывших доходных домов в центре…
– Вы на каком фронте воевали? – перебил Востросаблин.
– На тамбовско-моршанском, – усмехнулся господин во френче. – В резервном пехотном полку.
– Ясно. Ну так вот. Холуем не был и никогда не буду.
Иван подхватил с пола вещмешок.
– Ваша, пардон, простецкая физиономия имеет дворянское происхождение? – поморщился в ответ собеседник. – Ах нет, пожалуй, скорее дворовое…
Востросаблин встал.
– Да, я из крестьян, из простых мужиков. Но у нас на севере никогда не было ни дворовых, ни крепостных. А холуйничать могут и с голубой кровью. Когда лижут руки тем, кого презирают.
Господин во френче тоже поднялся и, навалившись на стол, взял Ивана за грудки. Но сейчас же повалился обратно от сильного удара в лоб. Востросаблин поводил кулаком перед его осоловелым взором.
– Я в деревне так холмогорских быков успокаивал. – Он перешагнул через чьи-то ноги, вытянутые от соседнего столика. – Удачного навара от советской власти, сударь!
Мелкую стычку в общем гаме и дыму никто не заметил.
Круглая каменная арена, исстари называемая Лобным местом, лежала между древним пестроглавым собором Василия Блаженного и памятником спасителям Москвы от поляков. Князь Пожарский и гражданин Минин взирали от Верхних Торговых рядов на Кремль, и чудилась в их позах и жестах укоризна. Лавочник Кузьма рукой показывал воеводе на латышскую охрану у Спасской башни и свежее кладбище под стеной: «Смотри-ка, князь, опять в Кремле воровская дрянь завелась! Где ж люди русские, православные? Опять нам с тобой нет покоя…»
Вдоль Торговых рядов уныло сидели на козлах извозчики. Стену длинного ажурно-каменного здания перед ними подпоясал кумач с лихим заголовком революционной газетной передовицы: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!». Извозчики недоуменно пялили глаза на здравицу. Оглядывались на Кремль, сплевывали и тихо переговаривались:
– Известно, кому здоровится на пожаре, кто руки греет на чужом добре.
К четырем часам Востросаблин не успел. Пока гулял по Тверской, пока пил дрянной чай и осматривался в кофейне Филиппова, а потом наблюдал, как пустой постамент из-под сверженного памятника генералу Скобелеву превращают в трибуну, заматывают в красные тряпки… Словом, опоздал. Но опоздал, как оказалось, только к молебну: когда подошел к Лобному месту, священник размашисто кропил толпу святой водой. Потом с крестом в руках он встал в проеме каменного парапета, спустившись на одну ступень, и зычно возгласил:
– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
Внимать попу собралось порядочно народу. Иван почувствовал, что господин во френче не обманул – будет что-то интересное. Вокруг Лобного места вплотную друг к дружке теснились сотни три человек. Люд самый пестрый – мужики, рабочие, образованные и даже профессорского вида, простые бабы, интеллигентные дамы, студенты, подростки, солдаты и беспогонные офицеры.
Начало проповеди Иван прослушал – давно отвык от этого занятия. Но неожиданно его зацепило.
– …Теперь нам всем предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас январское Патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим: Бог с ней! Пусть люди устраивают свою политическую жизнь как им нравится, пусть учатся на своих горьких уроках и ошибках… Но в области веры и Церкви мы, пастыри, должны быть готовы на муки и страдания, должны гореть желанием исповедничества и мученичества, а вы, пасомые, должны составить около пастырей дружину, которая будет бороться за нашу веру…
Храм Василия Блаженного на Красной площади
Патриаршее послание! Хоть и было прохладно, Востросаблин ощутил, как горит лицо. Он поймал на себе чужие взгляды. То один, то другой косились на него из толпы. Внезапно оказалось, что вокруг него пусто на несколько шагов. Толпа изогнулась, перетекла в иную форму, чтобы отделить его от себя.
– …Вам объявляют безрелигиозную свободу, а вы, наоборот, всеми словами, делами, самой жизнью утверждайте веру и говорите прямо, что Божье проклятие и проклятие людское, от потомства, собирают себе на голову правители, которые обращают народ в собрание безрелигиозных скотов, а не разумно-нравственных существ…
Востросаблина сторонились, и он знал отчего. На груди его ярко краснел бант. Он нацепил его сейчас намеренно. Ведь надо было проверить, испытать, действительно ли так храбр этот блаженный поп и насколько простирается его смелость. Обыкновенно красный бант и красная звезда вблизи накрепко запирали самые безрассудные и откровенные уста.
– Советская власть с презрением объявляет вам, что религия есть пережиток и невежество или, по крайней мере, частное дело любого гражданина, а не всеобщее. А вы всеми законными и доступными средствами заявляйте обратное – что именно такое отношение к религии есть нелепость, безумие и невежество и что для человека быть человеком, а не скотом – вовсе не частное дело…
От Спасских ворот донесся хохот. Иван обернулся. Латышский охранник что-то говорил трем остальным, указывая на Лобное место, но слов было не разобрать. Наверное, глумились, что им еще делать.
– Вам объявляют, что нравственные и духовные ценности есть только надстройки на фундаменте экономики и выдумка буржуазии. А вы твердо стойте на том, что нравственное учение Евангелия вечно и заповеди Божьи одинаковы и обязательны и для буржуя, и для пролетария. Что грабить, убивать, пьянствовать, завидовать чужому имуществу – одинаковый для всех грех. Жить злобой и ненавистью, издеваться над беззащитными, оружие, данное для охраны порядка, обращать в средство насилия и грабежа, не знать ни чести, ни совести, ни жалости – все это грех равно для буржуя, пролетария и крестьянина!..
Жадно ловившую каждое слово толпу расшевелило внутреннее движение. Кто-то юркий пробирался сквозь нее, и слышался тонкий голос, то ли подростка, то ли женщины, монотонно что-то объяснявший. Вдруг прямо на Ивана из массы людей вывалился парнишка в драном зипуне, с нечесаными вихрами из-под шапки. К груди он прижимал листки бумаги, а увидев красный бант, вытаращился.
Востросаблин схватил его за плечо, пока мальчишка не ускользнул.
– Отпустите, дяинька! – жалобно заныл пацаненок, вырываясь. – Отпустите, что я вам сделал-то?
На них оглядывались. Кто-то шустро прятал под одежду полученную листовку.
– И мне дай! – потребовал Иван.
Мальчишка отслюнявил листок, что-то буркнул неприветливо и, отпущенный, вмиг исчез. Востросаблин не глядя сунул бумажку в карман шинели.
– Ваши храмы хотят сдавать в аренду, церковные Чаши, из которых мы причащаемся, и кресты, коими вас благословляют, хотят забрать, оклады с икон ободрать якобы на великую нужду государства, на жалованье красной гвардии, которая вместо внешних врагов идет воевать против каких-то внутренних якобы врагов. Ваших архиереев и священников арестовывают и расстреливают по всей стране, монастыри забирают, монахов изгоняют, в отобранных церковных типографиях печатают безбожные развращающие книги… Что же мы молчим? Или это и есть свобода Церкви, обещанная революцией?.. Идите в храмы, на улицы, на площади, в газетные редакции! Крестными ходами, петициями, протестами, самыми решительными обращениями к властям – всеми законными средствами, разрешенными христианской совестью, мы обязаны вести священную борьбу за веру и Церковь, за попираемые сокровища духа!.. И когда люди, не уважающие чужую веру во имя собственных теорий, увидят с нашей стороны стойкость и открытое порицание их дел, тогда они дрогнут. Всеобщее недовольство покажет им, что, действуя именем народа, они лгут и с народом на самом деле не имеют ничего общего. Они – враги народа, а не друзья, если топчут и оскорбляют народную веру. Мы должны говорить им словами апостолов, которым их иудейское правительство строго воспретило проповедь об Иисусе: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога?»
– Во шпарит, контра поповская, как по писаному!
Позади Ивана дымил цыгаркой человек в кожаной куртке с портупеей и кожаной фуражке. Он кивнул Востросаблину:
– Ну, мы еще поглядим, кто враг народа. Прихлопнем контру!
Кожаный человек стрельнул окурком в сторону, сплюнул и пошел прочь.
– …Такова борьба христианина и его обязанность. Пускай каждый теперь услышит слово Господне, некогда сказанное святому и ревностному апостолу, всю жизнь боровшемуся с еврейским изуверством и гибельным языческим ослеплением: «Не бойся, Павел, говори и не умолкай!» Такая борьба приобщает нас к подвигу исповедничества, к которому и зовет нас Патриарх. Аминь.
Священник широко осенил паству крестом и спустился по ступеням. Один за другим к нему подходили, целовали крест и десницу. Иван отошел в сторону. В нем родилась странная, самому пока непонятная мысль дождаться батюшку и завести разговор. Теперь он понял, насколько нелепой была идея проверки красным бантом. Кожаный человек, несомненно, был из Чеки. Здесь, в Москве, их прозвали кожаными чертями. Конечно же они не пропускают мимо своих ушей ни одну проповедь этого чересчур неосторожного священника. В толпе наверняка есть и пара-тройка осведомителей, ничем не выделяющихся из паствы. Быть не может, чтобы поп этого не знал!
– Чего он, мать, про евреев-то сказал? – громко вопросил у бабульки шаркающий калошами старик, приложивши ладонь к уху. – Ась?
– Изуверы, говорит, жиды-то! – возвестила бабка. – Сам Христос так учил!
Толпа рассасывалась медленно. Надвигался вечер. Ивана беспокоила неуютная мысль, что пристанища в огромной Москве у него по-прежнему нет. Настоятеля собора ведь можно найти в любой другой день, да хоть и в следующее воскресенье. Но что-то не давало ему уйти просто так. Он переминался с ноги на ногу, пока священник не отпустил последнего богомольца и не направился к храму с большой чашей для освящения воды. Служка нес за ним стол-подставку и прочие принадлежности молебна.
Иван двинулся следом. В храм не пошел. Встал под сенью паперти у входа в маленькую придельную церковку, в которой скрылся настоятель. Вспомнил о листовке и стал читать. «Христиане! 1-го мая по новому стилю нас зовут на гражданский праздник. Будут украшения, музыка для нашего прельщения. Отчего бы и не попраздновать, может быть, кто-то скажет?! Нет, православные, мы не можем идти на торжество, так как этот день Великая среда. Вспомните, что это дни Страстной недели, когда мы переживаем страдания нашего Спасителя и Господа, – дни скорби, усиленных молитв и поста. Неужели христианин позволит себе в эти дни пировать и веселиться?!»
Иван отложил листок в карман и достал из мешка коробку папирос. На фронте он пробовал курить, но так и не привык. Закуривал иногда, за компанию или когда что-то находило на него. Вдруг потянуло и сейчас. Вдохнув дым, он закашлялся. Отдышался, сделал новую затяжку. Вынул воззвание.
«Участие христиан в гулянье в эти Великие дни будет изменой Христу, нашей вере, Церкви, нашим русским отеческим преданиям… Неужели мало нам еще ужасов и мы хотим сознательно идти против Христа, окончательно уничтожить устои нашего измученного, опозоренного и разделенного Отечества?.. Веру оставили, восстали на Церковь и Отечество и гибнем в мучениях за эти тяжкие грехи! Что теперь стало с нашей когда-то Святой Русью?!»
Он увидел, как дрожит в руках бумага. Не от ветра, а потому, что нервно, от возбуждения, дрожат сами руки. Отвлекшись, увидел старую бабу, входящую в храм. Она не смотрела на него, но недовольно ворчала:
– …Ишь, бесам кадит, беспутный.
«Русский православный человек! Если ты не хочешь быть рабом других народов, для которых Россия лакомый кусок, а мы все – рабочая сила, на нас они будут пахать землю и возить навоз, – опомнись, пойми, что ты русский и никакие другие народы не дадут тебе защиты и спасения, все они преследуют только свои цели. Только ты сам можешь спасти себя от мучений и Отечество от позора. Спасти не насилием, разорением и кровью своих отцов, братьев и сестер в междоусобной войне. А верою в Христа, которая еще есть в тебе. Нас разделили на партии, чтобы во вражде и разделении мы сами себя опозорили и уничтожили. Дошли мы до великих ужасов…»
Чуть не пропустил попа. Тот уже вышел, одетый в пальто и шапку.
– Батюшка! – Востросаблин бросил окурок и смял листок в кармане. – Подождите, отец… э-э…
– Отец Иоанн, – подсказал священник, оборотясь. – Что вы хотели?
Вблизи он оказался старше, чем думал Иван. Хорошо за пятьдесят. Широкое русское лицо, подстриженная в круг борода, умный, сосредоточенный взгляд за стеклами очков, темные волосы до плеч.
– Да в общем-то… поговорить.
– Хорошо, идемте в храм, – сразу согласился священник, будто и не собирался никуда уходить.
Под шапкой у него оказалась залысина во всю маковку. Иван сдернул свою фуражку. Через крохотный притвор они вошли в тесный придел, где почти половину пространства занимала богатая сень над ракой юродивого Василия. У массивного подсвечника прибиралась та самая баба-ворчунья.
– Слушаю вас, молодой человек.
Бант как будто вовсе не смущал его.
– Не здесь… – замялся Востросаблин.
– В таком случае прошу следовать за мной. Только осторожно, смотрите под ноги.
По темным переходам под низкими сводами, галереям между отдельными церковками этого храмового городка, затем по узкой изгибистой лестнице они вышли под центральный шатер с редкими окошками. Отец Иоанн зажег несколько свечей, воткнутых в подсвечник.
Иван пристроил свой мешок на узкой лавке. Пока он соображал, как ловчее завести разговор, священник начал с вопроса в лоб:
– Верующий ли вы? Исповедуете ли Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия?
– Я… я русский человек. – Востросаблин вспомнил листовку. – Православие мне не чуждо… – Он собрался с мыслями. – Вот что, батюшка. Слушал я вашу речь. Очень зажигательно. И знаете что? Может быть, вы тут, в Москве, не слышали, что во всей России за такие проповеди убивают. Сразу и без пощады. Даже без исповеди. – Он догадывался, что это существенное уточнение. – Знаю, о чем говорю, не сомневайтесь. Так что вы уж не нарывайтесь прямо так, под самым носом у товарища Троцкого и Ленина. Не дразните лихо. Зачем вам понапрасну помирать?
– Понимаете, молодой человек, мы тут, в Москве… Простите, как ваше имя? – Востросаблин назвался. – А сколько вам лет?
– Двадцать. А при чем тут сколько мне? Если не верите, я покажу удостоверение. Я служил у красных и знаю их дела…
Отец Иоанн покачал головой:
– В ваших словах я не сомневаюсь. Не далее как пару недель назад Святейший Патриарх отслужил заупокойную литургию по всем архиереям, священникам и мирянам, принявшим от безбожников мученическую кончину, называя их поименно. Их уже много, а будет еще больше.
– Так вы что же… – растерялся Иван.
Он чувствовал: этот поп сейчас задает ему непростую задачу, об которую ум вывихнется.
– Мой долг пастыря говорить, а не молчать, и говорить так, а не иначе.
Иван недоверчиво хмыкнул. Как еще убеждать попа? Да и не нужно, коли у того голова такая дурная, что сама под топор лезет.
– А ведь и вам приходилось безобразить? – пристально всматривался в него батюшка. – Там, у большевиков?
– Я солдат, привык исполнять приказы, – нехотя ответил Востросаблин. – Командир у нас был Колчин. Не слыхали? В Елабуге зимой после белогвар… после восстания в городе зверствовал.
– В Елабуге? Это под Казанью? Погодите-ка, – взволновался отец Иоанн. – Это ведь там убили местного священника и трех его сыновей-отроков?
– Как… – смутился Востросаблин. – Тут, в Москве, знают об этом?..
Он опустил голову. Его охватил на мгновение внезапный испуг.
– Да-да, отец Павел… как же его фамилия?.. Патриарх поминал его на той заупокойной литургии…
– Колчин – зверь лютый, хитрый и умный, – горячо и убежденно заявил Иван, не подымая глаз. – Такого на кривой козе не объедешь, наскоком не возьмешь. Если все большевистские вожаки такие, то…
– Что – то?
– Не знаю…
– Как вы попали к красным? – заинтересовался батюшка.
– По пьяни. Не успел проспаться – повязали, поверстали, дали подписать какую-то бумажку.
– Сбежали от них в Москву?
– Нет, сначала домой. Отца с матерью повидал. Я же в шестнадцатом году на фронт ушел, вольнопером… Вольноопределяющимся. Гимназию окончил, ну и…
– А под Казань-то вас как занесло?
Востросаблин нахмурился.
– Проверяете, батюшка? – Он пошарил на груди под шинелью, протянул священнику бумагу. – Читайте.
– «Предъявитель сего действительно есть студент Казанского университета Иван Егорович Востросаблин… Дано восемнадцатого января…»
– После гимназии поступил. Потом сразу на фронт. А с фронта туда. Узнать, что да как. Академический отпуск продлили. А тут Колчин, будь он неладен…
– Ну а родом-то вы откуда, Иван Егорович? – улыбнулся священник, возвращая справку.
– Усольские мы. Из Соли на Вычегде. Отец на отхожем промысле барыш копит – рубит лес и по весне сплавляет в Архангельск. Артель у него своя. Не бедствуем… А в Москве я проездом. Осмотрюсь, может, фронтовых товарищей найду.
– А потом? На Дон, к Корнилову? – Отец Иоанн стал серьезен.
– Корнилов убит. В поезде солдатня про это трепала, водку пили на радостях.
– Храбрый был человек, – священник перекрестился, – но безрассудный.
– Это вы про то, что он царицу арестовывал в революцию?
– Общий наш русский грех, – вздохнул батюшка и повернулся к иконам. Снова несколько раз осенился крестом, повторяя: – Прости нас, Господи, грешных, слабых и неразумных.
– На Дон так на Дон, – объявил Востросаблин. – Если другое не подвернется. А неужто здесь, в Москве, против большевиков не поднимутся? Офицеров, как я слышал, полон город.
– Да, почитай, пол-Москвы про тайные организации шепчутся. Едва ли не на каждом углу. Но, вероятно, это все несерьезно.
– А у вас, я гляжу, тоже контрреволюция. – Иван предъявил смятую листовку из кармана. – И ваши проповеди… Дух-то боевой?
Священник пробежал глазами первые строки воззвания и вернул ему бумагу.
– Я уже видел это. Всего лишь пастырское вразумление и предостережение против греха. Никакой контрреволюции в этом нет.
– Уверяю вас, батюшка, за такие листки хоть в Казани, хоть в Курске красные на куски рвут, – с чувством возразил Востросаблин.
– Чего же вы все-таки от меня хотите?
Иван подумал.
– Ночлег. Временное пристанище. Мне некуда идти. С прошлой ночи шатаюсь по городу.
– Будет вам пристанище, – обещал настоятель.
На лестнице Востросаблин вспомнил. Рассказал, как его обругали рогатым. Спросил.
– Вас, видимо, приняли за красногвардейца из Петрограда. Когда советское правительство переехало в Москву, часть петроградского гарнизона перевели сюда. А там повелось носить красную звезду двумя концами кверху. Но у вас же нет звезды?.. Между прочим, ночью по городу ходить не рекомендую. Обязательно нарветесь если не на настоящих грабителей, то на «законных» с ордерами уж непременно.
Они вернулись в придел с гробницей блаженного.
– А, Прокопьевна, ты еще тут? Ты-то мне и нужна, баба Дуся. У тебя ведь есть свободная комната? Принимай постояльца. Иван Егорович поживет у вас несколько времени.
– Кому этот смолокур красномаковый нужен-то? – мрачно пробубнила старуха. – В Бога не верует, нечисти кадит.
– Прокопьевна, за послушание! – строго наказал священник.
Иван сорвал с ремня бант.
– То-то же. – Бабка уставила на него маленькие колючие глазки. – Ладно, поселю, коли велишь, батюшка. Только чтоб не смолил у меня! И к Дашке моей чтоб не лез. Она у нас вдовая, мужа на войне схоронили, детишек Бог не дал. Так что смотри у меня! Если увижу что, палкой-то приласкаю. В обиду себя и Дашку не дам.
– Ну, застращала парня, Прокопьевна!
– Согласен, баб Дусь. Вашей Дарье от меня никакого ущерба не будет!
– Да, слышь, чтоб Иудину пасху-то не праздновал!
– А что это?
– Так у нас прозвали Первомай в Великую среду, который всенародно собираются праздновать наши правители, – объяснил батюшка. – В день, когда Иуда предал Христа.
– Нет, бабушка, не буду я праздновать, – заверил Иван.
На старухин клич из какого-то угла вылез мальчонка.
– Внучок мой, от старшей дочки. Ты, Васька, давай-ка покажи путь до моего дому этому вот. Да потом сразу к мамке, слышь!.. Отец Иван, а, отец Иван, храм-то запирать пора…
– Ага, – хлюпнул носом малец и прищурил один глаз на незнакомца в шинели. – А ты мне пистолет покажешь? Или у тебя револьвер?..
Часа два спустя Иван лежал на чистой постели в крохотной каморке. Маленькое окно было забрано цветистыми занавесками, на столе горела свеча в плошке. Тикали на стене ходики. Из угла строго-печально смотрел Никола Угодник. Квартира бабы Дуси на втором этаже дома находилась в Замоскворечье, в переулках у Ордынки.
Хозяйки сытно накормили его картошкой с черным хлебом и молоком. Под тихий говор часов накатывала сладкая дрема. Встать и раздеться было совсем уж лень. Почти засыпая, Иван приглушенно рассмеялся.
– Ну и наглец же ты, унтер Востросаблин, товарищ помощник комиссара.
Уже сквозь сон его хлестнула, будто жгучей крапивой, мысль – разгадка загадки. Этот поп в самом деле верует в Бога! Так верует, что не боится ничего, даже лютой смерти.
И тот, в Елабуге, тоже верил… Тоже ничего не боялся…
